Волкогонов в биографии Сталина говорит о его природной жестокости. В книге о Ленине он фактически приходит к тому же, правда, там получается не столько природная, сколько идейная жестокость. Но, в конце концов, и то, и другое в большой степени домыслы, мы можем лишь догадываться о подземных истоках, результаты одинаковы.
Одинаковы методы, да и масштабы те же, неизвестно еще, кто кого перещеголял. Явление Сталина, попав в следующую историческую эпоху, обрело своеобразие. И это своеобразие многое объясняет.
Болезнь, близость смерти позволила Ленину отстраниться и увидеть смутные очертания созданного им монстра, чудовищный режим однопартийной системы. После смерти Ленина культ Сталина рос беспрепятственно, создавался и снизу, и сверху. Уже в апреле 1925 года Царицын переименовали в Сталинград (!). Современники сороковых-пятидесятых годов, мы были и свидетелями, и участниками этого культа. Считается, что он творился средствами агитпропа, ТВ не было, делали культ «вручную». Он насаждался печатью, радио, партаппаратом, но отнюдь не насильно.
На уровне местных партийных комитетов он встречался с восторгом. Это была та конкретность идеологии, которая понятна, она удовлетворяла потребность людей, лишенных религии, лишенных монарха, лишенных возможности персонифицировать свою веру в социалистическую утопию, к тому же весьма смутную. При Ленине Симбирск стал Ульяновском, при Ленине распространились портреты вождя, значки. Посылали верноподданнические телеграммы, приветствия, писали брошюры о нем, складывалась вся оснастка культа. Шла она с мест, из российских губерний, партконференций. После смерти Ленина все это тут же переключилось на Сталина, поощрялось и развернулось с невиданной силой. Охватила все организации, все области, вузы, вплоть до детских садов.
В 1994 году в Русском музее открылась выставка «Агитация за счастье». Когда я вошел в вестибюль, меня встретило красочное панно: во всю стену восседал президиум какого-то праздничного заседания. За длинным столом сидели Сталин и его соратники: Калинин, Молотов, Ворошилов, Жданов, Микоян, какие-то уже полузабытые лица, и перед ними зал, ряды, ряды, затылки огромной аудитории, в которую включился и я. Торжественность исходила от происходящего. А сбоку, на другой стене, тоже на огромном полотне шли на меня знатные люди страны Советов, я узнавал Чкалова, академика Шмидта, Пашу Ангелину, Папанина, Стаханова, за ними теснились еще десятки, сотни людей, они шли ко мне сияющие, счастливые, с букетами цветов, что-то пели, впрочем не что-то: в зале звучала музыка и песни тех предвоенных лет.
В следующих залах висели картины тех лет, портреты и бюсты вождей. Исполненные разными художниками, от Петрова-Водкина до Налбандяна, они являли образы заказные, казенные, то чисто парадные, то выписанные искусно, с мастерством Лактионова, и были сделанные вдохновенно, с любовным чувством. Портреты Ленина, а еще больше Сталина, исполненные с душой, меня они удручали искренностью. Сталин в них олицетворяет силу, мудрость, надежду, все лучшее, что связывал художник с личностью этого человека. Картины висели в интерьере тех лет: кабинет начальства; плакаты, книги, вазы, танцплощадка. Погружение заставило вспомнить многое, о чем не вспоминалось, потому что память этого избегала, обходила, старалась забыть. Мы ведь не зрители, а соучастники. Чувства, которыми мы жили в те годы, сегодня выглядят глупо и постыдно. Сознание тщательно вычеркивает их из автобиографии. Выставка Русского музея, хотели того устроители или нет, уличала меня. Но разве одни художники творили культ? Еще больше, чем портретов и монументов, было создано монографий и диссертаций. Истории партии, истории России; философы, педагоги, экономисты, языковеды, социологи защищали диссертации, кандидатские и докторские, посвященные сталинским трудам и его жизни. Сколько научных статей было написано о его революционных делах, о военных заслугах. Как горячо они доказывали гениальность этого человека, мудрость его решений, их блестящие результаты. И то, какое историческое значение все это имело.
Маститые ученые во всех республиках Советского Союза, во всех странах Европы, социалистических и капиталистических, возводили Вавилонскую башню сталинизма. Литература о Сталине превзошла то, что делали шекспироведы, пушкинисты. Среди авторов были карьеристы, были служаки, основной же поток был охвачен живой верой в новое всепобеждающее учение. Невозможно было устоять перед этим потоком рядовому гражданину, как-то обойти поклонение. Наверное, любая человеческая психика поддавалась этому напору. Что уж говорить о самом Сталине при его ненасытном тщеславии.