Третий принцип — экономический, никуда от этого не уйдешь. Важно правильно оценить и использовать те средства, которые складываются из бюджетного финансирования и доходов самого музея, суметь оценить потенциал музея с точки зрения расширения его возможностей наращивать объемы средств, получаемых от предпринимательской деятельности. Я, конечно, не приемлю предпринимательства в учреждении культуры, и вообще это самая трудная для меня как для директора и моих сотрудников сфера, но тем не менее за счет оказания услуг мы зарабатываем порядка 90 млн руб. в год, т. е., грубо говоря, это треть бюджетных поступлений.
— Между вторым и третьим принципом есть некое противоречие.
— С одной стороны, ГИМ — музей федерального значения, и его самая важная задача — расширять аудиторию или, другими словами, увеличивать количество посетителей и тем самым способствовать распространению знаний об истории нашей страны. Это, кроме прочего, — важнейший фактор формирования личности и системы общественных ценностей. С другой стороны, нам приходится повышать цены на входные билеты, стоимость экскурсий, и экономически это совершенно оправданно. Между тем в Европе, например, многие национальные исторические музеи вообще бесплатные или предоставляют посетителям значительные льготы.
— А если попробовать составить мировую табель о рангах или рейтинг, то какое место среди национальных исторических музеев ведущих стран займет Исторический музей?
— Если брать Россию, то у нас есть шесть ведущих музеев: Эрмитаж и Русский музей в Петербурге, Исторический музей, Музей изобразительных искусств имени Пушкина, Третьяковская галерея и Музеи Кремля в Москве. И здесь играет роль не только объем фондов, но и та ниша, которую занимает музей в системе культурных ценностей. В какой-то мере к этой шестерке, может быть, примыкает Политехнический музей, хотя у него сложное положение. Если же говорить о мировом масштабе, то думаю, что по размерам коллекции ГИМ оказался бы в первой пятерке крупнейших музеев, а по всей совокупности характеристик — где-нибудь в первой тридцатке.
Вообще, оценивать музеи очень сложно, и вот почему. Есть определенная иерархия музеев разных профилей. Все-таки художественные музеи вызывают наибольший интерес, они не только популярнее, но считается, что их ценность выше. И это совершенно объективно, потому что художественные произведения на антикварном рынке всегда были и будут дороже, чем просто исторические артефакты. Затем идут исторические и краеведческие музеи. Они в этой иерархии находятся на втором месте. На третье место можно поставить разного рода мемориальные, городские и прочие музеи. Кроме объективных проблем у музеев есть и субъективные: сегодня надо уметь, как теперь говорят, раскрутить свой бренд, представить себя в самом выгодном свете.
— Вас не страшит Интернет, не пугает, что лет через десять, скажем, люди перестанут интересоваться живой жизнью и будут существовать в виртуальном мире?
— Такая опасность есть. Оценить ее масштаб очень трудно, но у нас, музейщиков, в отличие от библиотекарей, все-таки больше оптимизма. Он вырастает из того, что каждый музейный экспонат, тем более если он был создан до начала эпохи серийного производства предметов бытовой культуры, все-таки индивидуален. Он несет в себе некую информацию, адекватно воспринять которую, даже используя голографические способы воспроизведения, думаю, будет невозможно. Интерес к подлинности исторической жизни должен сохраниться, тем более что музейная экспозиция строится как некая совокупность предметов, дополняющих друг друга. В итоге создается некая общая картина, и думаю, что передать ее даже при помощи самых современных технологий невозможно. Я не как музейщик, а как обыватель понимаю разницу между тем, что вижу в пространстве музейных залов, и тем, что вижу на экране.
— Вы работаете в музее, где все дышит историей. Как Вы думаете, есть ли у нас национальная идея? А если нет, то как бы Вы ее сформулировали?
— Я не только не могу сформулировать национальную идею, но и не могу ответить на вопрос, существует ли она. Я бы сказал так: есть форма политического осмысления пространства, в котором существует народ, а есть некая историческая ипостась. Вот в этом втором смысле национальная идея все-таки существует как накопление того исторического опыта, который так или иначе материализован всей совокупностью источников в исторической памяти народа. И она, эта память, определяет некие параметры осознания человеком своей принадлежности к данной общности людей, к данной стране, к ценностям, которые сформированы столетиями. Это то, что выражается словом «идентификация», традиция и своего рода генетическая, если хотите, основа для самопознания человека. Здесь его национальная особенность, она существует, и ее, может быть, можно считать частью национальной идеи. Что касается второй, современной составляющей, я думаю, что она во многом связана с оценкой сегодняшней ситуации, особенно с оценкой перспективы развития страны.