— Т. е. радары его вели?
— Конечно. Рядом с ним несколько раз на небольшой скорости пролетал реактивный самолет. Если бы скорость была большая, он перевернул бы Руста.
— Но команду сбить так никто и не отдал?
— Когда сбили южнокорейский самолет, был большой скандал. На политбюро нас упрекали в том, что мы сбили гражданский самолет, погибли люди. Поэтому Руста не тронули. В это время Горбачев, Рыжков, Соколов, Шеварднадзе находились в Берлине на консультативном совещании членов Варшавского договора. Прилетели они в пятницу вечером, а в субботу состоялось политбюро — и всех поснимали, в том числе Соколова. Назначили меня. Вызвал меня Горбачев и говорит: надо сокращать. Мы сократили пять армий, два округа, высвободилось достаточно много людей. О, хорошо, давай-ка создадим корпус для строительства дорог в Нечерноземье! Короче говоря, эти люди работали, только не в армии. Учились военному делу, а работали, как заключенные, если не хуже. В общем, я понял, что Горбачев о защите государства не заботится, одни разговоры.
17 марта народ проголосовал за сохранение Союза Советских Социалистических Республик. На второй день он собирает в Огареве всех представителей союзных республик и вопреки воле народа ставит вопрос о создании Союза Суверенных Государств. Я и Крючков выступили: «Михаил Сергеевич, это противоречит народному волеизъявлению, армия развалится!» — «А, ты ничего не понимаешь, иди». И больше меня не пригласили. То же самое и с Крючковым.
В августе 1991 г. можно было развязать гражданскую войну, но я не стал захватывать аэродромы, все части вывел из Москвы, приказал никому не стрелять, и кровопролития не было. Три человека погибли совершенно случайно. Войска ввели для охраны. Пока мы охраняли — все было в порядке. Не стали охранять — и три мешка самых лучших бриллиантов оказались в Америке. Вы помните, был такой Козленок? И ведь бриллианты не возвратили.
— А если бы можно было вернуться в то время, как бы Вы поступили, зная, что произойдет дальше?
— Историю не перепишешь. Сейчас можно только фантазировать.
— Когда Вы почувствовали, что Горбачев — государственный изменник? Или не было такого ощущения?
— Дело не в ощущениях. Если воля народа — сохранить Союз, а он проводит политику, идущую вразрез с этой волей, то это, по-моему, и есть измена.
— А как Вы к Ельцину относились в то время?
— Как к шуту, пьянице и лгуну, как к человеку, недостойному звания человека. А как можно относиться иначе, если он при всех оправлялся под самолетом или спал пьяный, когда его ждали члены парламента. Это просто неуважение. Вообще, Ельцин был неглубокий политик. Им руководили Яковлев, Афанасьев, Шеварднадзе, Ростропович — все те, кто входил в так называемую демократическую платформу.
— Насколько оборонный потенциал страны уменьшился за горбачевский период?
— Этого я точно не знаю, но думаю — раз в 100.
— Представим себе, что возникает какая-то серьезная угроза, конфликт с НАТО. Как Вы думаете, НАТО нас боится?
— Конечно, не боится.
— А вот еще ситуация: грузино-осетинский конфликт, американский корабль подходит к побережью Крыма, и кто-то с набережной стреляет по нему из гранатомета. Что произойдет дальше? Американцы ответят?
— Трудно сказать. Задачки можно формулировать как угодно. Такой выстрел может остаться без ответа. С другой стороны, Америка может ударить и по Крыму, и по Москве или по любому нашему портовому городу. Все возможно.
— Т. е. в плане обороноспособности у нас все держится на честном слове?
— Я думаю, что и честное слово — тоже вранье. Хотя сейчас говорят, что армия приобрела новый облик: раньше были дивизии, армии, фронты, а теперь бригады и корпуса. В бригаде три батальона.