— Неправильно говорите, возразил он с досадой. — Не знаете истинного положения в Америке. У меня спросите, я знаю. Не семь процентов, только четыре — вот сколько населения постоянно там проживает на селе!
— Но ведь это еще усиливает мое возражение…
— Нет, не усиливает. Опять путаете. У них свой путь развития, у нас свой. Мы не должны отрываться от природы, у нас иное отношение к земле. Вы этого не понимаете.
Я и вправду этого не понимал. Федор Александрович объяснял, каким ему представляется наше истинное, по-настоящему хорошее отношение к сельскому производству: суть не только в умножении товарных излишков, а в родственно-близкой связи с землей, лесом, водами…
Признаюсь, меня он не убедил, и, очевидно, я не постиг его аргументации. Почувствовав несогласие, он перевел разговор на другую тему:
— Вы говорите, что в этих дачах живут радиохимики. Вы писали о них? Чем они интересны?
Я сказал, что писал о ядерщиках, физиках и радиохимиках. О физиках напечатал три книги — о наших и зарубежных. О радиохимиках написал роман, но рукопись, хоть и была заказана, разрешения в печать не получила и, судя по всему, не получит никогда. Я сказал Абрамову, что ученые, о которых я писал, в трудный момент нашей истории вели самоотверженно смертельно опасные исследования, зная, что одно согласие делать их равнозначно вынесенному самому себе смертному приговору. Минер погибает в результате ошибки, радиохимик погибал от того, что не совершал ошибки. Великая нужда для народа была в этой смертельной работе — и большая нужда перевешивала маленькие личные выгоды и нужды. Дачи, выстроенные в Комарово и в других местах, — не столько теперь благодарность ученым за их успехи, сколько памятник их мужеству и самопожертвованию.
— Печатали роман о физиках? В «Знамени»? Не читал. А отдельная книга не вышла? Почитал бы…
Моя книга о физиках и частично о радиохимиках — роман «Творцы» — в это время вышла, и я, надписав, подарил экземпляр Федору Александровичу, но не знаю, прочитал ли он ее. Роман же о радиохимиках так и не вышел в свет.
В следующий мой приезд в Комарово у нас снова зашел разговор о делах деревенских. Перед тем в «Правде» было перепечатано замечательное письмо Абрамова к землякам, в котором он упрекал своих односельчан в безразличии к делу, равнодушии к собственному дому и пьянстве. Я сказал, что письмо это — удивительное излияние души, очень искреннее, очень честное и очень важное.
Федор Александрович хмуро ответил:
— Да, честное… А сколько недовольства вызвало! Как они, мои земляки, сердились и возражали, прямые укоры были…
3
Теперь перехожу к последней большой беседе — уже не на прогулке, а у меня в номере, — и я должен предварить ее особым пояснением. В комаровской библиотеке я нашел третий том собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, издание 1929 года в синих переплетах. В этом томе помещены подготовительные работы Маркса для его с Энгельсом книги «Святое семейство». «Подготовительные работы» печатались во всех последующих изданиях избранных сочинений Маркса, но с изъятием одной важной главы, которая имеется только в этом издании. В этой, в последующих изданиях изъятой, маленькой главке «Частная собственность и коммунизм» молодой Маркс, применяя так хорошо им уже тогда усвоенный диалектический метод, рассматривает две фазы коммунизма: первую, являющуюся полным и всеобщим отрицанием капитализма, и вторую, отрицание отрицания по гегелевской триаде, характеризующую развитой коммунизм. Утверждения Маркса о первой стадии, по самой сдержанной оценке, парадоксальны.
Как-то после ужина я подошел к Федору Александровичу и сказал:
— Зайдите ко мне. Хочу вас угостить.
— Вином, что ли? Пить не буду.
— Не вином, а сочинениями Маркса. Почитаю кое-что интересное.
Он взорвался.
— Вы что, думаете, я Маркса не знаю? Когда читал студентам курс литературы, столько его штудировал. Доныне мозги саднит! Не имею никакого желания снова повторять сотни раз пережеванное.
— Узнаете о Марксе то, чего еще не знали, — настаивал я.
Он без охоты согласился.
— Ладно, завтра после обеда. Если будет желание…
Он сидел на диване, я стоял. Он слушал, я читал. Привожу здесь подлинные слова Маркса, лишь самые резкие формулировки:
«…Коммунизм есть положительное выражение уничтоженной частной собственности, являясь на первых порах всеобщей частной собственностью. …Он хочет уничтожить все, что не может стать достоянием и частной собственностью всех, он хочет насильственным образом устранить таланты и т. п. Непосредственное физическое обладание является в его глазах единственной целью жизни; форма деятельности рабочего здесь не уничтожается, а распространяется на всех… Это движение… выражается в совершенно животной форме, когда оно противопоставляет браку (являющемуся, конечно, известной формой исключительной частной собственности) общность женщин, когда, следовательно, женщина становится у него общественной и низкой собственностью. Можно считать, что в этой идее об общности женщин выражена тайна этой еще совершенно грубой и бессмысленной формы коммунизма… Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека… показывает присущее ему отрицание мира образования и цивилизации: оно есть лишь возвращение к неестественной простоте нищего и нуждающегося человека, который не только не преступил за грани частной собственности, но даже не достиг еще уровня ее… Коммунизм: а) по политической природе демократический или деспотический; б) уничтоживший государство, но… все еще сохраняющий частную собственность, то есть отчуждение человека…»