Я писал «Целлюлит» и «Яблоко» в четыре раза дольше, чем обычно пишу абстракцию того же размера, но ведь по ходу я учился сам у себя академической живописи. Невероятно интересно это, захватывает. Я парил по холсту с мозгом, работающим на пределе вычислительных возможностей, хотя он за три года натренирован моей геометрией. Несчастные студенты, которых муштруют академизмом, лишены этого неописуемого драйва, идущего не от предшественников, не от преподавателей, а изнутри своей сущности художника.
Она. Браво!
Он. Viva academismus! Я буду до 10 процентов моих картин делать не абстрактными.
In negotiam vitam cum Ars Vivendi sum = I am in the art and the business of life
(аплодисменты)
Она. (собрав брошенные яблоки) Странник, ты защитился за пять яблок!
Музыка «Собаки»
Она. Готов ли ты присягнуть на священной книге основоположника и теоретика абстракционизма Василия Кандинского, что признаёшь Природу как Великого учителя?
Он. Готов. (положа руку на книгу) Я беру солнечный свет и преобразую его в цвета моих картин. Энергия Солнца переходит в мои полотна. Моё творчество идёт от природы. Я вдохновляюсь небом и морем, закатами и рассветами, линиями гор и женского тела. Я обобщаю изображения, часто сводя их к геометрическим фигурам. Зритель подсознательно узнаёт их, считывает значения и воссоздаёт исходную картину в своём воображении. Мои картины идут от природы, и она мой единственный учитель.
(она приносит настоящее яблоко, вонзает в него нож; он откусывает)
Она. Искушение третье – «Странник и Первоэлемент»: искушение Быть собой.
Лай собак
Акт III
Композиции Искана № 1 (inFR flag Pat 65×81); № 106 (Vivi Pier 60×40)
Сцена 3. Мастерская. Мур Руж
Она. Крик петуха, скрип двери, лай собаки, которые может поразительно искусно воспроизвести скрипка, никогда не будут признаны произведениями искусства. Произведение искусства лежит «по ту сторону» сознания и с утратой влечения к нему бесследно исчезает.
Лай стихает
Он. Опять Кандинский?
Она. Да. А тебе что, надоело?
Он. (молчит, сосредоточенно рассматривает этикетку на емкость с Fairy) Fairy просрочен. Но кисти мыть можно (взбалтывает Fairy).
Она. Может быть, и я тебе надоела? И живопись, и картины?
Он. Никогда (вновь взбалтывает).
Она. Я понимаю, точка принадлежит к узкому кругу привычных явлений, голос её тусклый и робкий. (Мечтательно и задорно) Тем не менее, точка, вырванная из своего привычного состояния, набирает разбег для рывка из одного мира в другой, где она свободна от субординации, от практически-целесообразного.
А уж, если рядом с ней появляется очень тонкая линия, к примеру, золотая или серебряная… (примеряет воображаемое украшение), точка становится плоскостью (выразительно смотрит на него).
Он. (перестаёт взбалтывать) Что ты хочешь?
Она. Не хочу оставаться точкой на пустом фоне.
Он. Озвучь мне свой интерес!
Она. Конечно же, Франция! Париж! Ох, я бы там покрасовалась на какой-нибудь Эйфелевой башне. На этой линеарно-точечной конструкции. Стыки и болты там являются точками! А чем я хуже! Но мне подойдёт и пейзаж. Я займу там подобающее место.
Он. Хорошо. Как тебе Лазурный берег?
Она. Это мой любимый цвет… У нас будет лазурный пейзаж! Что будем рисовать?
Он. Пирс в Каннах рядом с кафешкой MOURE ROUGE.
Она. Прекрасно. (подходят к конструкции) Ах, как бьётся сердце, как я люблю этот творческий момент! Вот она плоскость холста… По сути, это живое существо. Художник «оплодотворяет» эту сущность…
(он хихикает)
Она. Что смешного?
Он. Клянусь Аллахом, никакой эротики у меня в голове за мольбертом не бывает: живопись слишком сама по себе меня захватывает, чтобы отвлекаться, и сам процесс мне заменяет всё.
Она. (строго) Вернёмся к пирсу. Где, ты говоришь, это находится?
Он. Рядом с кафешкой MOURE ROUGE, и никто из моих знакомых не знает, что этот МУР означает (шутит) moure – mon amour – Moulin moure – «Красная мельница»!