Она. Ты же клялся Аллахом, что никакой эротики!
Он. А если получается немного эротично, то тем лучше, тем оно жизненнее, если об абстракции можно так выразиться.
Она. Понятно. (требовательно и строго) Ощущаешь «дыхание» холста? (он вслушивается) Это надо чувствовать неосознанно…
Вот напряжение к небу (показывает на верхнюю грань), напряжение к земле (показывает на нижнюю грань). (Смягчаясь) «Право» – вход внутрь – это движение домой (заходит внутрь конструкции).
«Лево» – выход вовне – это движение вдаль.
(берёт ткань и вытягивает её в глубину сцены; ткань выходит за пределы конструкции в форме пирса)
С ним человек удаляется от обычной среды, освобождается от тяготящих привычных форм, которые сковывают его движение в почти окаменевшей атмосфере, и все глубже и глубже вдыхает воздух. Он идет к «приключениям» (в конце фразы она оказывается на краю «пирса»)… Странник! (кричит и машет ему рукой) Так что там пирс?
Он. (кричит в ответ) Он рядом с кафешкой MOURE ROUGE – «Красная мельница»!
Она. Не отвлекайся на красный цвет. Продолжай в лазоревых тонах.
Он. На Лазурке деревянные пирсы нынче редкость, в Каннах их всего два. Пирс Виви на Мур Руж один из немногих оставшихся старых причалов из брёвен. Потом на нём фонарь в конце поставили, но я фонарь не признаю и написал пирс без него.
Она. (осторожно ступает по пирсу, ощущая его призрачность, говорит восхищённо) Дорожка водяной глади, словно из сновидения, где метафора или образ может воплощаться буквально! На твоей картине дорожка приобрела конкретные очертания дощатого пирса, на котором отразилась игра света и воды!
Музыка
(она снимает туфли и длинное лёгкое верхнее платье, чтобы не замочить их в этом воздушно-водном пространстве; сходит с пирса, словно на воду, и кружится вместе с летящим по воздуху платьем)
Она. Жаль, что ты не нарисовал фонарь. Я люблю фонари! Это свет!
Он. (берёт фонарь, идёт к ней) Я буду фонарём, одиноким странствующим фонарём. (становится на краю пирса, как фонарь, смотрит вверх)
Она. (смотрит на отражение в воде, присаживается у подножия «фонаря»)
Он. (читает дальше)
Он. Этот сонет Бунина – аналог идеальной геометрической абстракции.
(они садятся на пирсе спиной друг к другу, рядом стоит фонарь)
Мои картины – абстракция, мои тексты – тоже своего рода абстракции, и каждый понимает или не понимает их в меру своей испорченности и иску́шенности искусом искусства. Сам я искусан бешеной собакой искусства.
Я всё делаю не как люди, не как все, по-своему. Мои картины создаются сами из необъяснимой веры в свою звезду. В них нет буквальности. Они – как скэт в блюзе. Они, как вообще музыка: чистые эмоции. Взлёт творческого духа до гусарского градуса, с отмашкой. I was high.
Искусство прежде всего о смысле жизни, о жизни и смерти и о том, что между ними – любви, однако всё проявляется через мириады ситуаций, отношений, событий и через рождаемые жизнью переживания отражается в искусстве, которое в свою очередь будит эмоции.
(встают, медленно идут к берегу по разные стороны пирса, между ними фонарь; они держат его за ручку)
Нигде ни у кого я не учился живописи или вообще на художника, а ошибок в технике живописи делаю мало. Сколько краски экономлю этим! Это между прочим значит, что я ничему не учусь, потому что учатся только на своих ошибках. With every mistake we will surely be learning.
Пригодилось упорство и нежелание сдаваться. Я боялся учиться, боялся чужого влияния, боялся потерять самость, а ещё больше боялся, что учёба отобьёт у меня желание писать, ведь я стал писать, как летать, как песню петь, выплёскивал накопленное. Из ниоткуда всё шло, я боялся, что чуть столкнёшь со счастливого золотого пути, и я в ужасе буду "как все художники в муках рождать картины". Теперь я может бы и согласился поучиться, хотя самому до всего доходить интереснее.