(она уходит на этот звук, словно под влиянием какой-то силы; он смотрит вслед, потом надевает шапочку из газеты, берёт валик и водит по ткани)
Он. С чем бы ни спал, сниться будет стрёмное подхалтуривание маляром на Производственном комбинате Торгово-промышленной палаты СССР в Кунцево, где я в 80-ых красил стенды для советских выставок за рубежом. (Я же гастарбайтер-молдаванин из Тирасполя!) Рука во сне просит германские валики, двухгаллонные бадьи американского акрила, малярный скотч МММ (который Minnesota Mining & Manufacturing истинный Scotch tape) в ассортименте, стальную рулетку в сантиметрах и дюймах, никелированный отбивочный угольник, кювету, которая сейчас называется лоток (не для кошек, хотя под кошек он тоже годится) и рублёвый чёрный нал без ведомости. Эх, где те многоквадратнометровые поверхности? Сейчас я бы на них разгулялся!
(садится, пьёт кефир)
Я убеждённый, отъявленный и оголтелый автодидакт, мне преподавание – как красная тряпка для быка, вместо рисунка я владею геометрией, а вместо живописи – навыками маляра-альфейщика! Да, я ОТКАЗНИК! и проказник… Я молдаванин! Я набил руку красить от забора и до обеда. Я выдаю лучшие образцы малярного искусства.
(возвращается она; на ней джинсы, рубашка, шейный платок – по моде 1970-ых)
Она. Странник, ты звал меня?
Он. Я думал о тебе.
Она. Сегодня я как-то непривычно себя ощущаю. У меня какой-то другой характер. (Осматривает себя) Мне страшно.
Он. Ничего удивительного. Сегодня – ты в моём сне, в моём подсознании. Ты мне снишься.
Она. Какие у тебя странные сны, Странник… Чем ты занимаешься?
Он. Малюю, сэр! В сущности, я молдаванский маляр-гастарбайтер: просто крашу.
(По-разному складывает и деформирует ткань) А по сути, я визуально соотношу коллективное сознание с реальностью, пропуская его через своё личное сознание. Я работаю с пространством на холсте и через него – со временем, но делаю это не в реальности, а в вымышленном мире – в зеркале моего холста. Я предельно обобщаю окружающую меня реальность – до символа, и манипулирую ею на холсте.
Она. (осторожно касается ткани) Я вижу там тебя…
(начинает звучать музыка, её звук постепенно нарастает)
Музыка SMOKIE «I'll meet you at midnight»
Он. (кидает взгляд на ткань) Это я студент. В 1973 я поступил в Инъяз Мориса Тореза. Учился на переводческом, изучал английский и шведский. Четыре года я жил в общежитии – это казарма, кабак, бордель и храм науки в одном флаконе и ещё осиное гнездо стукачей. По воскресеньям все по пиву, а я на весь день в Третьяковку, 15 копеек вход. Я был такой белой вороной.
Она. Какая музыка…
Он. Вдохновился со Smokie с бобинных магнитофонов сорок лет назад. Это моя любимая песня.
Она. О! Я встречусь с тобой в полночь на Елисейских Полях. Под лунным светом!
Он. Лично я от музыки вдохновляюсь и просто от НИЧЕГО или изнутри себя.
Она. (начинает танцевать и подпевать)
Он.
Но Жан-Клод и Луиза-Мария
Никогда не встретятся.
Она. Представляю, как вы тусовались под эту музыку в 70-ых! (Ему) Жан-Клод – студент университета!
Он. Я от тусовок и пьянок скрывался в музеях. Я отсмотрел километры холстов и подхалтуривал гидом Интуриста по Третьяковке и музеям Кремля. Я всю жизнь околачивался в храмах искусства.
Я в общежитии однажды художественную композицию сделал – над кроватью, заправленной армейско-больничным колючим шерстяным одеялом, на стене: ржавая колючая проволока (как лагерная) и на шипах осенние листья красиво наколоты. Это называлось: СВОБОДУ ЛУИСУ КОРВАЛАНУ! Я в школе был председателем Интерклуба! (и таки очень был!)
Она.
Он.
Она. Почему ты не танцуешь? О! Слова звучали как музыка! вечер их встречи был теплым от смеха!
Он. Последний раз я плясал семь сорок в 98-м под пальмами в Испании.
Она. Ну станцуй семь сорок!
Он. Это был редчайший случай. Я вообще не танцую и не пою. В школе у меня была тройка, по «пению», а моя любовь сказала, что с моим голосом только из туалета кричать.
Я в классе был серой мышкой, ничем не выделялся, от этого у меня до сих пор комплекс, который приводит к стремлению обойти одноклассников хоть на финишной прямой, и оно мне удалось.