Подсчитай все, сказал он про себя. Союзные силы сгруппировались вдоль иракско-кувейтской границы. В Лэнгли узнают, что меня схватили, когда я был в группе западных инженеров на стройплощадке завода для обогащенного урана. Они узнают, что я пропал без вести. Обнаружат, что я здесь. Танки пересекут иракскую границу, чтобы спасти меня.
Но это будет не скоро.
А до тех пор «Белый лев» пожрет меня.
Три возможности.
Проболтаться — выложить всю подноготную, чтобы убедить их, что от меня живого больше пользы.
Умереть, так ничего и не рассказав.
Или побег.
Он не собирался умирать. Не собирался ломаться. Становиться предателем.
Охранник завопил что-то на иракском. Прошелся дубинкой по ногам Эрика. Его помощник огрел голого пленника деревянным ведром. «Грампе Клод там, в Огайо, нравилась песенка Хэнка Уильямса о дырявом ведре».
Охранники менялись, продолжая избивать пленного прикладами и ногами. Он умолял их по-немецки, по-английски. Охранники особенно старались не разбить его очки. Они хотят, чтобы я видел, подумал он, потом понял: им нужно, чтобы меня постоянно крутило в этом разноцветном, меняющем освещение пространстве. Они хотят запереть меня здесь; без меня им никуда не деться.
Они не заметили, что он изучает коридор, видимый ему сквозь частокол ботинок и прикладов. С консольного потолка на проводах свисали какие-то металлические предметы: одни — меньше его ладони, другие — больше баскетбольного мяча. Посреди сплетения проводов на потолке Эрик заприметил металлический корпус.
Установка для камеры. Но без самой камеры. Без ее недреманного ока.
Охранник поднял очки пленного, впервые приобретя более или менее определенные очертания.
Подъем. И снова кресло. Очки лентой приклеили к его распухшему лицу. Во рту вкус запекшейся крови, крошево зубов. Густая щетина на щеках. Ребра, ноги, внутренности словно охвачены огнем. Он голый. Ему холодно. Он снова прикован к креслу перед пустым столом. Один.
«Сосредоточься, — подумал Эрик. — Веди с „Белым львом“ игру, прикидываясь невинным. Ханс Вольф, совсем никакой не Эрик Шмидт. Гейдельбергский университет, а не Янгстаун, США. Инженер. Вечный инженер».
Дверь открылась. Вошел Усач, уселся за стол.
— Так какой же первый вопрос? — спросил он.
— Кто… кто вы?
Усач кивнул:
— Правильно. Меня зовут майор Аман.
Пот каплями стекал с Эрика. Падал на цементный пол.
Майор Аман сказал:
— А какой второй вопрос?
«О боже, я не знаю, он снова будет пытать меня током, он…»
— Не знаете? — Майор Аман пожал плечами: — Уфф…
Мужчина в форме офицера секретной полицейской службы наклонился к нему:
— Второй вопрос и привел нас сюда.
«Соберись с духом, нет, это уже не важно… когда…»
— Но первый вопрос ключевой.
Майор Аман принялся листать папку.
— Итак, Ханс Вольф. Инженер, которого мы наняли в «Фольксготтен констракшн». Вы так это произносите? Я немного говорю по-немецки, конечно, не так хорошо, как вы по-английски, ja? — Майор Аман позволил себе скривить губы в презрительной улыбке. — Один инженер среди сотни других инженеров. Бездетный. Бессемейный. Порочащих связей не имеет. Кто вы?
И снова ударил ток.
«Боже, боже, пожалуйста, нет. Ой-ой-ой». Снова и снова.
— Ответ на вопрос, кто вы, — один-единственный, и это ключ к тому, почему вы здесь.
«Мое прикрытие, моя ложь плюс моя подлинная жизнь… неужели все это ключ к тому, почему я здесь?»
Второй вопрос звучит так:
— Чем вы занимаетесь?
Испепеляющая пурпурная молния. Темнота.
Он пришел в себя, когда его волокли голым по серому цементному полу. Он рискнул приоткрыть один глаз. Длинный коридор. Запертые двери. Никаких камер. Нет стола, за которым сидит часовой. Нет и самого часового.
Охранники бросили его на пол. Эрик видел, как охранник протянул руку к связке ключей снаружи черной стальной двери. Зажужжал электрический замок, и дверь открылась. Из камеры чека вырвалась круговерть красок. Эрик закрыл глаза. Они втащили его внутрь, и он даже не пошевелился. Даже не вздрогнул, когда дверь с грохотом захлопнулась и щелкнул замок.
«Считай каждое дыхание. Фиксируй время. Они могли пойти помочиться, перекурить, вытереть лужи на полу, перекусить. Я здесь. Один».
От побоев, электрошоков и вращающихся красок камеры голова у него так закружилась, что он подполз к двери. Нащупал замок. Четыре гаечные головки.
Всем телом приник к прохладной металлической двери. Замок поддался под его рукой. Такова жизнь в военное время, в особенности в Ираке. Что работает — срабатывает. А что не работает, на то просто не обращают внимания.