– Ты не раздумал писать ему? – спросил Вьялар.
Сам он едва умел читать.
Нет, не раздумал. Если бы Тюаль не унизил меня, я закрыл бы глаза на его мерзости, как все остальные. Но он меня унизил, и этого я стерпеть не мог.
Старший из братьев подкупил ученика сигнальщика, почти совершеннолетнего парня, и тот за недельную пайку хлеба и в обмен на кое-какие услуги принес ему рулон бумаги верже, достаточно длинный для метровой полосы. Такую бумагу ученики лоцманов использовали для того, чтобы учиться рисовать и читать морские карты. Еще он дал мне мягкий карандаш, который выкрал из сумки управляющего.
Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени.
Мы решили пристроить эту надпись на повозке, вдали от огня.
Я был доволен формулировкой. И на братьев никто не подумает. Ни тот ни другой не смогли бы это написать. Слишком сложно сформулировано, и буквы слишком красиво выведены для заключенных, едва умеющих держать карандаш. К тому же в глазах остальных нас ничто не связывало. Никто никогда не видел нас вместе. Отомстить мы с Арманом сговорились сквозь зубы по дороге в Брюте. Ни Вьяларов, ни меня заподозрить было невозможно. Никто не докопается.
Тем более что я пожал руку Тюалю. Извинился перед ним, опустив голову, не поднимая глаз, ноги вместе, берет в руках. И дело с концом.
– Идеальное преступление. – Арман Вьялар улыбнулся.
Да, идеальное преступление.
Пожар был страшный. Амбар горел всю ночь. Утром небо над Брюте было затянуто желто-серыми тучами, а гарью провоняли даже наши камеры. Мы построились перед воротами, чтобы идти на ферму, но начальство велело отменить полевые работы.
– Все возвращаются по своим мастерским, – приказал Крыса.
– А что случилось?
Тюремщик посмотрел на колониста:
– Скоро узнаешь.
Нас, пятерых канатчиков, отвел в цех Ле Гофф. Он выглядел возбужденным. Как и все – Крыса, Наполеон, Чубчик в своем белобрысом парике и остальные надзиратели.
Начальник, Франсуа-Донасьен де Кольмон, стремительно прошагал через блок. Шотан следовал за ним, как собачка. Тюаль тоже. Охраннику из сельскохозяйственной колонии нечего было делать у моряков. Я даже и не знаю, входил ли он раньше в ворота нашей колонии. Увидев его, я опустил голову.
Все трое пошли к сигнальщикам, с ними – пять воспитателей и двое пожарных в форме, с латунными касками под мышкой. Кольмон держал в руке, словно бумажную дубинку, мой скрученный плакат и на ходу похлопывал себя по ноге черной от копоти трубкой. Бумага покоробилась, порвалась, края обгорели.
Заключенные в цеху шушукались. Только и разговоров было, что о пожаре.
– Ле Гофф сказал, что это поджог, – шепнул мне Супо.
Я спросил, что сгорело.
– Вся ферма, от Брюте ничего не осталось, – ответил он.
Меня затрясло. Не может быть. Амбар с сеном стоял далеко от мастерских, спален, главных зданий. Мальчик не мог поджечь двор с утоптанной землей, гравий на главной дороге. Супо нес чепуху.
– Говорят, есть погибшие, – прибавил лионец.
Я шел к рабочему месту, ничего не соображая. Цех на чердаке казался мне огромным, еще больше, чем всегда. Сто метров в длину – так я слышал от одного из «старичков».
Я занял свое место. Голова у меня гудела. Я ждал, что Козел сейчас направится прямо ко мне. Представил себе, как он выкрикивает мое имя и тычет в меня пальцем. Привиделся мне и жандарм с пистолетом в руке. И тогда я бросил ему в лицо свой запас пеньки, он попятился, я разоружил его и выстрелил. Сначала в него, потом в Кольмона, в удирающего Тюаля, в Шотана, в прижавшегося к стене Крысу.
Убийства понарошку необходимы мне как воздух. Это моя стратегия выживания.
– Бонно!
Я дернулся.
Старший мастер показал на груду волокон, которыми было завалено мое рабочее место:
– Фал сам собой сплетется?
Я обмотал пеньковые волокна вокруг пояса и медленно, вперевалку стал отступать в глубину цеха между протянутыми в бесконечность канатными прядями, цилиндрами и колесами. Я задумчиво крутил обеими руками волокна, предназначенные для челнока. Заключенные, приставленные к веретенам, двигались так же замедленно. То же самое у тележек. Головы у всех были заняты пожаром. Внимание рассеивалось. Трое воспитанников, которые на минутку отвлеклись, повернули шкивы и крюк в одном направлении – еще немного, и канат бы расплелся. Начальник бросился к их станку и распутал нити конусом с желобками. Он даже не накричал ни на кого. Понимал, что все в цеху напряжены, и не хотел нагнетать обстановку.
– А ты что знаешь? – спросил меня один паренек из Сен-Назера.