Ничего. Я ничего не знал, кроме того, что если нас застукают, когда мы болтаем, вместо того чтобы сосредоточенно работать, не миновать нам штрафного изолятора.
Перед обедом нас собрали в большом внутреннем дворе, как перед воскресным парадом, вот только мы были не в синих форменках. Все воспитанники были здесь. И тюремные сторожа. Но я не увидел Вьялара среди жестянщиков. Не было его и среди тех, кто разделывал сардины, и среди парней из консервного цеха. Когда директор вошел во двор и поднялся на деревянное возвышение, Шотан хлопнул в ладоши. Мы сняли береты и подтянулись, а Шотан и Ле Гофф замерли по стойке смирно.
Лицо у Франсуа-Донасьена де Кольмона было трагическое. Он долго смотрел на нас, не произнося ни слова. В прошлом году он стал кавалером ордена Почетного легиона, но в колонии медаль никогда не носил. Он предоставлял гордиться ею тем, кто побывал под огнем. Так нам сказал Ле Гофф, и еще – что его начальник прикрепляет орденскую планку только во время официальных приемов или обедов, по памятным датам или в дни сельскохозяйственных выставок. Таким образом он отдает должное нашей колонии.
Однако сегодня утром он появился с Крестом и с красной ленточкой на лацкане.
Решил покрасоваться.
Голос звучный.
– Прежде всего – факты.
Сунул большие пальцы за лацканы.
– Сегодня ночью некий вандал поджег склад сена в Брюте.
В рядах зашумели.
– Запах идет оттуда. Годовой урожай превратился в дым.
Полная тишина.
– И, по словам пожарных, солома будет тлеть еще неделю.
Директор спустился с возвышения, держа руки по швам. Прошел вдоль наших рядов – проводил смотр своих войск.
– Если огонь не перекинется дальше, ущерб ограничится складом.
Сельскохозяйственная колония не сгорела.
– И, к счастью, обошлось без жертв.
Я выдохнул.
– Мы знаем, кто совершил этот мерзкий поступок.
На лицах изумление. Я неотрывно смотрел на свои башмаки.
– Речь идет о презренном существе, уже известном некоторыми своими чудовищными деяниями.
Каждый исподтишка поглядывал на соседа. В глазах немой вопрос.
– Этого бандита поймали с поличным. Он сидел и любовался делом своих рук. – Козел снова поднялся на кафедру. – Но это еще не все.
Он повернулся и указал пальцем на дверь часовни. Дверь открылась, и вышел Арман Вьялар со скованными за спиной руками, в сопровождении священника и трех жандармов. Группа остановилась. Мсье де Кольмон срежиссировал эту сцену как трагическую церемонию.
– У преступника был сообщник, его брат.
В рядах снова поднялся ропот.
– Да, господа, воспитанник Вьялар признался в этом жандармам. – Он скрестил руки, смерил взглядом арестанта. – Да, воспитанник Вьялар исповедовался священнику.
Я не мог поднять голову.
– Он помог своему брату совершить это злодеяние. – Директор оглядел нас, указывая пальцем на пленника. – Но, вполне возможно, это был не единственный его пособник.
Я перестал дышать.
Он презрительно махнул рукой, отсылая виновного и конвоиров.
– И воспитанник Вьялар нас покидает. Взгляните на него! – внезапно приказал Кольмон.
Мы повернулись к жалкому преступнику. Жандармы раздувались от важности. Увидев, как они выпячивают грудь, можно было подумать, будто они только что схватили главаря Gwenn ha du. В прошлом году эта бретонская сепаратистская группа разрушила в Ренне «памятник аннексии», как она его называла, – памятник, прославлявший союз Бретани и Франции. Герцогиня Анна благоговейно преклоняет колени перед королем Карлом VIII.
Наш капеллан в одной из своих проповедей сурово осудил это преступление. Но не Ле Гофф.
Во время мессы надзиратель, сидя на скамье, незаметно перекрестился и улыбнулся. Этот герой Вердена был родом из Финистера, молился и ругался он по-бретонски.
Жандармы уводили связанным не бомбиста, а всего-навсего Армана Вьялара, шестнадцати лет, приютского мальчика. Мелкого воришку, которого в Ванне будут судить за соучастие в поджоге. И отправят в тюрьму в Эйсе. Вместе с его тринадцатилетним братом.
Конвоиры вышагивали по двору между цехами, как на параде, ведя арестанта в сторону караульного помещения, к выходу. Тот совсем сгорбился.
– Посмотрите на него хорошенько! – Козел подбоченился. – Смотрите, как паршивая овца покидает принявшее ее стадо!
На этом проповедь закончилась.
Он быстро спустился с кафедры. Шотан захлопал в ладоши.
Мы построились по трое и двинулись в столовую.
Братья ничего не сказали. Ни один из них меня не выдал. Я испытывал и облегчение, и тревогу. Что-то было не так. Надо мной все же нависла угроза. С той минуты, как директор появился во внутреннем дворе, воспитатели за мной наблюдали. Особенно Ле Гофф, глаз с меня не спускавший. А Кольмон, заставив нас смотреть, как уводят нашего арестованного товарища, тут же уставился на меня. Только на меня одного.