Я остался один перед обвинителями.
– Бонно, ты ведь получал свидетельство об образовании у нас?
Я кивнул.
– Тебе было тринадцать, и это был твой первый год в морской колонии?
Я еще раз кивнул.
– Значит, ты умеешь читать, писать и считать. По словам твоих наставников, ты увлекаешься историей и географией.
Я снова покивал.
– И даже немного интересуешься политикой, как мне говорили?
Я опустил голову.
– Не скромничай.
Он наклонился над столом:
– Скажи мне, Бонно, ты предпочитаешь левых или ультраправых?
По моим глазам ничего не прочтешь.
– Мсье, я ничего в этом не смыслю.
– Но ты много говоришь об этом в перерывах. Мне рассказали те, кто слышал.
Он вытащил из кармана смятую бумажку, развернул ее и прочитал.
– Недавно ты убеждал двух канатчиков, что Сталин дал министру Эдуару Эррио звание советского полковника.
Ходили такие слухи.
– С чего ты это взял?
Я не ответил. До меня только что дошло. Козел пытался вылепить из меня Бонно-агитатора, напарника неграмотного Вьялара. Властям требовался заводила.
– Ты ведь раньше уже имел отношение к пожару?
Я не мог этого отрицать.
– Сколько тебе было? Двенадцать?
– Тринадцать, мсье.
Он сверился со своими записями.
– Ну да, тринадцать лет. – Директор выпятил губы. – Этот-то подвиг тебя к нам и привел.
– Это был не подвиг.
Он улыбнулся:
– Да, я знаю. По твоим словам, ты помогал восстановить справедливость.
Я не ответил.
– Братья Ролен, твои сообщники, были осуждены на шесть и пятнадцать лет. Тебе повезло.
Я пожал плечами:
– Я ничего плохого не делал.
Он покачал головой:
– Разумеется, как и сегодня. Злыдень оказался в неподходящем месте в неподходящее время.
Кольмон пристально посмотрел на меня. Я оставался невозмутимым. Он хмыкнул.
– Ладно, Бонно, бери лежащий перед тобой карандаш.
Я знал, что эта минута настанет.
Прикинулся удивленным.
Козел сцепил руки на затылке, вытянул ноги под столом.
– Ле Гофф, пожалуйста, продиктуйте Бонно текст.
Однорукий поправил грязно-серую повязку на глазу и спросил:
– Готов, Бонно?
Я изобразил полное непонимание. Готов? К чему готов?
– Сейчас будешь писать.
Я тянул время. Знал, чего они от меня ждали. Я следил глазами за охранником. Он расхаживал по залу, как учитель у доски.
– Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени, – продиктовал Ле Гофф.
– Что?
Я рисковал головой.
Ле Гофф обернулся, вопросительно глянул на начальника.
– Продолжайте диктовку, – распорядился тот.
Я ожидал такой западни и, когда делал надпись на плакате, намеренно путал прописные и строчные буквы, к одним добавлял широкое основание, к другим пририсовывал завитушки.
Чтобы почерк не был похож на мой.
Я сидел разинув рот, карандаш завис в воздухе.
– Повторяю, – сказал однорукий. – «Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени».
Я посмотрел на охранника, на директора, оглядел остальных, застывших рядом с ними, склонился над листком, послюнявил грифель и написал: «Тьюаль, ты заслуживаишь адского пламини».
Однорукий прошел у меня за спиной, выхватил листок и отнес директору.
Козел прочитал и недобро усмехнулся:
– Значит, мы забыли, как писать имя своей жертвы? И делаем орфографические ошибки? – Он основательнее устроился на стуле. – Умничаем, Бонно?
Я осторожно положил карандаш на стол. И ничего не ответил.
– Твой отец не случайно назвал тебя Жюлем, а?
Я уже сто раз это слышал. И вот сегодня опять. Жюль Бонно, анархист, главарь знаменитой банды. Мой отец был майеннским крестьянином, я даже не знаю, слышал ли он про этого человека, но тень анархиста неотступно меня преследовала с тех пор, как я попал в первую приемную семью, и до того дня, как меня осудили за кражу, неповиновение и оскорбления.
– Ты допрыгаешься и закончишь так же, как этот преступник!
Все они так говорили. Жандармы, судьи, надзиратели, воспитатели.
Когда мне было одиннадцать лет, один инспектор охраны рыболовства из Арона в Майенне даже подумал, что я над ним насмехаюсь. Он застукал меня, когда я без разрешения ловил красноперку в пруду вместе с двумя приятелями из соседней деревни. Мы попытались сбежать, но инспектор оказался проворнее. Я не хотел бросать удочку, которую сам сделал из стебля бамбука, нейлоновой нитки, пробки и дробины, а крючок смастерил из швейной иголки. И попался.
– Как тебя зовут, паршивец?
– Жюль Бонно, – ответил я.
Инспектор расхохотался:
– А я тогда кто? Начальник сыскной полиции?
Я попытался высвободиться.