Она улыбнулась:
– Обидно быть наказанным за то, чего не делал, правда?
Я внимательно посмотрел на нее. Она не верила ни одному слову в заметке.
– Бонно, ты не находишь это несправедливым?
Я не ответил. Она играла со мной.
– Как бы там ни было, колония легко отделалась. Ни бунта, ни поджога. – Протянула мне руку, помогая встать. – И честь господина директора не пострадала.
Медсестра не лечила меня по-настоящему, только подлатала. Починила, чтобы я мог вернуться на дорожку. И меня это устраивало. Когда она провожала меня до двери лазарета, мне было больно. Я хромал. Она слегка коснулась моего плеча:
– А твоя честь, Бонно? В чем она состоит?
– Для меня честь в том, чтобы продолжать идти вперед и не плакать.
3. Яйцо и бык
Когда мне было семь, я украл из курятника в Майенне три яйца.
Огюстен, мой отец, был сезонным рабочим. Во время войны его ранили, и он мало на что годился. Фермеры нанимали его кто из христианского милосердия, кто из солидарности. Они помогали земляку или бывшему фронтовику – можно сказать, платили ему пособие.
Мама ушла, когда мне было пять лет. Я почти не помню ее. Лишь влажный запах ее шеи, сигаретный дым, хриплый голос. И серую шелковую ленту, которой она перехватывала волосы. Утром в день своего бегства она повязала ее мне на запястье. Я еще спал. Лишь намного позже я узнал, что она бросила нас ради итальянца-аккордеониста, игравшего на танцульках.
На следующий день отец отвел меня к своим родителям. Мать меня бросила, а бабушка с дедом не обласкали. Они устроили меня в углу кухни, рядом с лестницей, которая вела в погреб. Дед оборудовал в нише подобие спальни. Матрас, простыни, одеяло, небольшой комод.
За столом кусок сала предназначался ему, овощи – его жене, остальное мне.
– Мясо для того, кто работает, – говорили они.
Без злобы. Просто так было принято. Ничего особенного.
Всю жизнь они возделывали чужую землю. После смерти хозяина его сыновья все продали. Ферму, поля, все хозяйство. Не тронули только длинный низкий дом, который мои дед и бабка занимали в обмен на свою работу. Владелец оставил им эту хижину, упомянув в завещании, – до конца своих дней они этим гордились. Бабушка подписала документ, дед поставил крестик.
Мне постоянно хотелось есть. Особенно зимой, когда не стянуть ни фруктов, ни овощей. Осенью 1921 года мы с одним деревенским пареньком перелезли через изгородь на ферме. В тот день был праздник урожая, и все собрались на ярмарке. Он украл лопату из хлева, а я – три яйца из курятника. Из-за его лопаты мы и попались – она оказалась слишком тяжелой. Он нес ее на плече, как ружье, и насвистывал военный марш. Мы уже дошли до перекрестка и расходились в разные стороны от придорожного распятия.
– Эй, вы!
Местный крестьянин. Я однажды видел, как он посреди поля лупил своего сына.
Мой приятель швырнул лопату в канаву и пустился бежать.
– Бонно!
Крестьянин меня узнал. Я влип. И, пока он размашисто шагал ко мне, я хлопнул ладонью по карману шорт. Я разбил яйца. По голым ногам потекли желток и белок. Он с первого взгляда все понял.
– Вор!
Он тряхнул меня за плечи, потом дернул за волосы – так он наказывал своих детей. Тянул за несколько волосков на виске, заставляя ребенка идти согнувшись.
Сначала он потребовал показать ему место преступления. А потом, волоча меня как краба, отвел к хозяину кур.
Тот выпивал с моим дедом в ярмарочной пивнушке.
Отец моего отца влепил мне пощечину. Прилюдно. Он меня подобрал, он меня воспитывал, он меня кормил, а я его опозорил. Запятнал имя Бонно. Он схватил меня за руку и велел просить прощения. Сначала у крестьянина. А потом у всей деревни, там было человек пятьдесят взрослых и детей. Я попросил прощения у всех. А потом дед позвал Барнабе, сельского полицейского.
– Кто яйцо украдет… – часто повторял он с важным видом.
Барнабе старательно записал мое имя в свой черный полицейский блокнот.
– Жюль Бонно, придется тебе быть паинькой. – Он странно посмотрел на меня. – Не то твое имя войдет в историю криминалистики.
Дед отпустил мою руку. Передал меня высшей инстанции. Вверил мою судьбу правосудию. Владелец яиц важничал. Качал головой. Отвечал на заданные шепотом вопросы. Переглядывался с окружающими. Да, это произошло именно с ним. И он явно этим гордился. Обдумывал, напишут ли об этом в «Майеннском республиканце». В рубрике происшествий «Сельского еженедельника» – так уж точно. Вообще-то там действовала банда грабителей, но второй сбежал. Бросил подельника, когда в дело отважно вмешался Донасьен Круазье. И герой дня продиктовал по слогам фамилию.