Барнабе, склонившись над своим блокнотом, дописывал протокол.
Бонно – вор, Морель – птицевод, Круазье – мститель. Небольшая толпа постепенно рассеялась. Всем стало легче. Правосудие свершится.
Морель вернулся в пивную, чтобы отблагодарить Круазье большой кружкой пива. Мой дед рассказывал оставшимся, что ему со мной приходится нелегко. Даже в школе я создаю проблемы. Играя во дворе, деру штаны на коленях. Возражаю учителю. И все это из-за моей матери, она сбежала. Да, сбежала. Вот так, ни с того ни с сего. Нет, больше не объявлялась. Она городская, из Шато-Гонтье. Вульгарная. К мессе заявлялась в красных ботинках. Так и не приспособилась к жизни на ферме. Мои дед и бабка никогда ей не доверяли. Да, вот именно. Я весь в нее, ничего общего с их сыном. Он-то мужчина, настоящий мужчина, их сын. Пострадал на войне, но держится. И делает сейчас что может.
Когда все разошлись, дед повернулся к стойке:
– Барнабе, вы арестуете мальчишку?
Полицейский улыбнулся:
– За три яйца? – Закрыл свой черный блокнот на резинку. – Забирайте его. Я знаю, что он усвоил урок.
Дед колебался. Надо было вести меня домой, но ему хотелось выпить по последней.
Круазье и Морель звали его к себе.
– Подожди здесь. Ты свалял дурака, а мне теперь расплачиваться.
И двинулся к стойке, где его ждала кружка холодного пива.
Барнабе спохватился:
– Чуть не забыл! – Снова открыл свой блокнот. – Последняя формальность.
Протянул его мне. Я, дрожа, потянулся за блокнотом. Барнабе улыбнулся.
– Ты умеешь расписываться?
Да, я умел. Я даже окружал завитком свою фамилию.
Я уже взялся за карандаш, но он его придержал.
– Зачем ты украл эти яйца?
Я опустил голову. Меня пугал его слишком уж добрый взгляд.
– Есть хотел, мсье.
Он вздохнул, покачал головой. Уголки губ у него опустились.
Мне нравился Барнабе. Однажды утром он взял меня с собой, когда обходил фермы. И даже разрешил в полдень бить в барабан, когда объявлял новое расписание автобусов до Майенна. Он называл меня бедняжкой или бродяжкой. Не раз ему случалось застукать меня у реки или в садах, где я прогуливал школу. Однажды он поделился со мной яблоком. У меня не было с собой полдника. И я сказал ему об этом.
Он протянул мне блокнот и карандаш:
– Ну, распишись, маленький разбойник.
Я открыл блокнот. Страница была чистой. Он не написал ни слова, ни одного имени. Только нарисовал смешную курицу. Я был ошарашен.
– Что я должен сделать?
– Я же тебе сказал – распишись.
Я помедлил, опустив карандаш на листок в клеточку.
– Написать свою фамилию?
Он улыбнулся.
– Нет. Нарисуй яйцо.
Я не заставил его повторять дважды. Лизнул карандаш и вывел ровный овал. Нарисовал прекрасное куриное яйцо. Мое первое возмещение убытков.
Дед был прав. Кто яйцо украдет, тот и быка уведет. Я продолжал воровать. Окорок косули со свадебного стола. Карманные часы, оставленные на камне на время купания. Одеяло, сушившееся на веревке. Охотничий нож. Новый берет, кувшинчик с чеканкой, кисет – все, что попадалось под руку. А потом выменивал одно на другое. Нож на тридцать раскрашенных глиняных шариков. Латунную бензиновую зажигалку, украшенную женской головкой, на пару городских башмаков, привезенных из Лаваля.
До 19 апреля 1927 года я ни разу не попался. Каждый раз выходил сухим из воды. Даже когда я в школе украл готовальню у одного ученика, мне удалось вовремя от нее избавиться, и наказали кого-то другого.
А в тот день – это был вторник – я прогулял уроки. Мы с братьями Ролен, двумя местными парнями, поехали в Майенн на велосипедах. Они прихватили с собой полбутылки вермута, выпить для храбрости. И литр бензина в старой жестянке из-под масла. Дело было серьезное. Они собирались отомстить за подлость, которую сделали их родителям годом раньше.
– Сожгите эту сволочь! – подстрекала их старшая сестра.
Мне она очень нравилась. И она была ласкова со мной. Когда мы сели на велосипеды, она послала мне воздушный поцелуй. А я обернулся и помахал ей.
Это из-за нее я поехал с братьями.
Я хотел жениться на ней.
В тот день я видел ее в последний раз.
Их мать работала в швейной мастерской, латала прорехи, подгоняла рукава или подрубала край, перед тем как одежду отдавали прачкам. Однажды вечером в мастерской обнаружили пропажу тридцати простыней, которые отдали в починку из гостиницы. Накануне в полдень Сюзанна Ролен спешно покинула рабочее место. У нее, как часто бывало, шла кровь носом и ртом и с утра болел живот. За ней пришел муж, старьевщик. Он поставил свою тележку с тряпками у двери. Вот и все.