– Ты баловался с ядовитыми растениями?
Рыжая задала вопрос, сидя ко мне спиной и продолжая делать перевязку.
Я не ответил.
– Ты пил отвар из ядовитых ягод? – спросил Верхаг.
Некоторые воспитанники травились, чтобы заболеть. Другие натирали глаза крапивным соком. На кухне один парень отрубил себе палец. Его перевязали и на два месяца отправили в карцер. Я тайком съел сырыми и нечищеными три старые грязные картофелины. С утра у меня начался понос и болел живот.
– И все это как раз в тот день, когда тебя переводят в сельскохозяйственное отделение помогать на сенокосе. – Он улыбнулся. – Неудачно вышло, да?
Я промолчал.
– А знаешь, какая расплата ждет за умышленное членовредительство?
Да, я знал. Суд, полицейский участок, штрафной изолятор.
– Мсье, клянусь вам, я ничего такого не делал!
Он мне не верил. Четверо колонистов, которых, как и меня, отправили на ферму Брюте, взбунтовались, опрокинули кровати и отказались выходить из спальни.
– Мы моряки, а не деревенщина! – вопил один из мятежников.
Я тоже больше не был майеннским крестьянином. Не хотел возвращаться к сену и коровьим задницам. Разве что в стогу мог бы поспать.
Мы уже гордились тем, что мы – матросы, пусть и ненастоящие. Даже не юнги, а горе-мореходы, выполняющие маневры на суше, на учебном трехмачтовике. Мы повторяли действия моряков на шхуне длиной двадцать три метра, выброшенной на берег, скованной бетоном на внутреннем дворе. Они хотят придирками и битьем сделать из нас помощников кочегаров? Так пусть бросают нас в трюм, привязывают к рее, как настоящих мятежников, только не сдают напрокат землевладельцу. Даже работающему на колонию богачу. Мы – заключенные, колонисты, а не бесплатная рабочая сила. Не сезонные работники и не батраки. В семь лет я собирал яйца и кормил свиней. Но сейчас мне восемнадцать. И семья меня бросила. А колония взяла под крыло? И хочет уберечь своего воспитанника от плохого влияния улицы? Исправить с помощью труда? Так зачем стесняться? Пусть учат меня настоящему ремеслу, какого черта! Я пришел с земли и про океан не знаю ничего. Если они хотят меня натаскивать, пусть поручат это волнам, ветрам и течениям.
Некоторые колонисты-моряки на несколько недель выходили в море на малом двухмачтовом паруснике «Араок», добывали сардину у берегов Испании. А я выходил всего два раза на бретонской учебной лодке с красным парусом – и только. Я никогда не бывал в открытом море. Никогда не видел, как чайки пикируют на полные сети. Едва успел услышать, как хлопает фок на ветру, и ни разу не отдалялся от берега. Морская колония делала из нас никудышных моряков. Мы вставали в пять утра, чтобы заступить на вахту. Изображали маневры. Марсовые лезли на мачты, мы делали вид, будто готовимся к отплытию, бросаем якорь, ложимся на другой галс, осматриваем такелаж, паруса, занимаемся починкой, попусту поддерживаем все в исправности. Полчаса на обед в молчании. Потом занятия в классах. Навигация по огням, причаливание, ограждение фарватера, рулевое управление. И возвращение на палубу, а там – другие работы. Починка рыбацких сетей, нарочно порванных неделей раньше, проверка шлюпок на шлюпбалках, затем поверка, построение в колонны по три – и в столовую.
В море юнга рискует жизнью. Его качает и мотает по палубе, он обдирает руки о мокрые канаты. Это настоящий моряк. Но здесь, во дворе, сидя верхом на рангоуте корабля-призрака, я не рискую ничем, разве что упаду и разобью коленку о бетон. В море воспитанников треплет шторм, они возвращаются на берег гордые, удалые, ходят враскачку. Но флаг нашей шхуны в большом дворе свисает вдоль бизань-мачты. Трехцветный флаг хлопает только тогда, когда морской ветер дразнит нас поверх стены. В море каждый колонист, который драит палубу, получает паек молодого матроса морского флота: 150 граммов мяса, 20 сантилитров кофе, 25 сантилитров вина по воскресеньям и 3 сантилитра рома. Нам здесь не дают ничего такого. Размоченный в супе хлеб, овощи и вода. Но я не сдаюсь. Я надеюсь, что когда-нибудь меня вызовет наш главный боцман, прежде служивший в торговом флоте:
– Бонно выходит в море!
Три года они меня держат в канатной мастерской. Я работаю не столько на нашу школу, сколько на оснащение тюремной администрации. Ну и пусть. Пока не вышел в море, лучше буду скручивать канатные пряди, чем ворочать вилами.
Никогда больше не стану работать в поле.