— Ты опять грустная. Может начнёшь позволять себе расслабиться, хоть изредка?
— Всё нормально, — дёрнулась, чтобы пойти к дочери, но он схватил меня за руку и притянул к себе.
— Тебе не надоело сидеть в своей скорлупе? Выгляни из неё и ты удивишься, как прекрасна жизнь.
На этот раз не сдержалась и всё-таки закатила глаза.
— Не может быть прекрасной жизнь у того, кого лишили свободы выбора.
Он усмехнулся и отпустил меня.
— Уверен, это лучше, чем жить в нищете и перебиваться с хлеба на воду. Научись ценить то, что имеешь, — тут же переменился в лице и стал каким-то отстранённым. — Иди, собирайся.
— Ты любишь его, мам? — задал вопрос сын, когда Ксюша уволокла Дигоева показывать свои новые рисунки.
Весь вечер Саша сидел темнее ночи. В его глазах было столько печали, сколько, наверное, не было в моих. Как будто его мир перевернулся…
На все мои попытки узнать, что случилось, он отвечал односложно и скупо: «Нет настроения», «Устал», «Мам, отстань». Впрочем, это уже не новость. Теперь мои дети только так со мной и общаются. И если Ксюшу я ещё в силах приструнить, то с Саней всё намного сложнее. Его уже не испугать ремнём или домашним арестом.
А теперь вот этот вопрос…
— Почему ты спрашиваешь? — я напряглась.
Отчего-то не нравился мне этот разговор. Никогда дети не обращали внимания на мои отношения с Дигоевым.
Сегодня же, я то и дело ловила сосредоточенные Санькины взгляды на себе. Весь ужин он наблюдал исподтишка и мне приходилось играть лучше прежнего. Не хотелось, чтобы сын видел, что я на грани нервного срыва. Пусть никогда не увидят мои дети пропасть в глазах своей матери.
— Просто ответь. Любишь его?
— Это очень сложно, Саш…
— Да ничего сложного, мам! — сын вспыхнул. — Люди либо любят, либо нет! А сложного нихрена тут нет!
— Саша! — ужаснулась тому, что мой ребёнок ругается при мне и, как знать, может это не единственное, чем он может меня удивить.
— Что, мам? Просто ответь мне!
А что, собственно, я должна сказать ему? Что моего мнения никто не спрашивал? Ни в коем случае. Не хватало мне ещё, чтобы снова на Дигоева с ножом бросился. Уж лучше пусть думает, что его мать продалась за материальные блага.
— Я не могу сказать, что люблю Руслана. Но он нам помогает. Поддерживает… И это, в общем-то, неплохо. К сожалению, сердцу не прикажешь, сынок. Иногда большую роль играет привычка и удобство, а не любовь…
— Мам, я должен тебе кое-что рассказать. Только… Ты глупостей не наделай, ладно?
Сын заметно нервничал и мне стало дурно.
— Говори, — произнесла настороженно, но как только Саша открыл рот, зазвонил мой телефон.
— Это тётя Лена. Да, Лен? — отвечать подруге отчего-то не хотелось.
Уже позже я заметила выражение лица Саши, когда в моё сознание врывались её слова, разрушая иллюзии, в которых я жила всю жизнь. Разбивая их. Уничтожая мой кокон, в котором я привыкла прятаться…
— Мам…
Она смотрела куда-то сквозь него и Саше казалось, что мысли её где-то далеко. Ни разу она не перебила Лену и ничего ей не ответила. Просто положила мобильник на стол, даже не нажав на «отбой».
— Мам? — Саша дотронулся до её плеча, но она так и не отреагировала.
В этот момент на кухню зашёл Руслан и, наткнувшись на взгляд мамы, прищурился.
— Что случилось?
— Маме тётя Лена звонила.
Осетин прошёл к столу и сел напротив мамы.
— Я не хотел, чтобы ты узнала об этом. Но… Раз уж так вышло… Я всё прекращу. С Леной. Обещаю, — он был спокоен настолько, насколько только можно.
Как будто не его на измене подловили. Саша даже восхитился бы осетином в очередной раз, если бы дело касалось других женщин, а не его матери и… Тёти Лены.
Казалось, Руслан даже гордится своим поступком. А может ему просто была по душе мамина ревность.
Она перевела растерянный взгляд на Руслана и, проморгавшись… Засмеялась. Сначала это была просто слабая улыбка. Затем, она хмыкнула. А после, громко засмеялась, запрокинув голову.
Руслан молча наполнил стакан водой и поставил его перед ней.
Неожиданно она замолчала и, выдохнув, покачала головой.
— А кто тебе сказал, что меня беспокоят твои похождения? Кто ты вообще такой, чтобы я хотя бы задумывалась об этом? — её лицо приобретало оттенок раздражения, даже ненависти. — Ты значишь для меня ещё меньше, чем тварь, что споила моего мужа. У моих детей сейчас мог бы быть отец, а не… Ты! — последнее слово она практически выплюнула осетину в лицо и рука последнего сжалась в кулак.