Разэнтьер, мрачный, как грозовая туча, запретил трогать пленника. Спорить с ним не решились, и всю дорогу ифенху мешком валялся на дне одной из обозных телег под куском толстой парусины — «чтобы не растаял, сахарный наш, от дождичка!»
«И чего мы этим добились?» — сам себя спрашивал Воладар, трясясь в седле возле той самой телеги. «Можно же было вылечить поселение. Так хуже ифенху — те хоть есть хотят. И то — живут же как-то люди во владениях Тореайдра. А мы убиваем своих же, тех кого клялись защищать только ради того, чтобы сделать гадость старому Змею».
Животные уныло переставляли ноги, бряцало железо, морось оседала на доспехах. Хотелось напиться.
«Сколько еще мы будем их убивать? А они будут стремиться выжить. И будут становиться все злее, пока эта злость восстание не разожжет. И тогда они пойдут войной на нас. Все, сколько их на материке есть. Польются реки крови… Он узнал меня. Откуда? Мы же никогда не встречались раньше. И можно подумать, обычные наемники проливают меньше крови, чем Волк!»
И почему люди упорно не замечают в своих рядах идиотов?.. Зато радостно тыкают пальцами в другой народ.
Пленник захрипел, невидяще распахнув мутные желтые глаза. Его сейчас наверняка терзают лихорадка, боль и жестокий голод, но крови нет ни единой фляги — еще бы, кто б озаботился! — да и делать остановку ради него никто не станет. Пытаться кормить тем, что у самого в седельных сумках — чревато, может и руку откусить. Попробовать еще раз спросить? Не ответит… А если ответит, то исключительно грязным ругательством.
«И прав будет», — мрачно заключил Разэнтьер. «Лучше бы он умер по дороге. По крайней мере, отмучается быстрее».
Воистину, милосерднее было бы на первом же привале перерезать Волку горло, не снимая ошейника — комендант Вилли, провинциальный фанатик, наверняка устроит показательное истязание. А у Разэнтьера не хватит власти его остановить. Капитан так стиснул поводья, что пальцы свело судорогой. Скрипнув зубами, он подавил в себе желание выхватить нож и одним махом освободить ифенху либо от пут, либо от жизни. Но за подобное самоволие командор может устроить только одно наказание — трибунал, а это позор всему роду Воладаров.
Разэнтьер ругнулся, дал шпоры коню и поскакал в голову походной колонны — прочь от гласа собственной совести.
4. Беглецы
— Тайер, не уходи!
Мальчик изо всех сил повис на руке ифенху, уже закинувшего сумки на спину рельма.
— Не могу, Разь, я жить хочу. Иди в дом, отец волноваться будет, куда ты пропал.
— А я тебя спрячу, когда они придут!
Ифенху засмеялся и, присев перед внучатым племянником на колено, взял его за плечи.
— Если бы все было так просто, мой мальчик… Я не сомневаюсь, что ты облазил все окрестные скалы в поисках пещер, но если я останусь, тень падет на всю семью. Командор Салегри вздорен, и под горячую руку не щадит и людей. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать такие вещи. Если я уйду раньше, чем он сюда доберется, то Инквизиция пощадит вас, как непричастных. А для нашей семьи это особенно важно.
Юный Воладар смотрел на старшего родича глазами ребенка, у которого в одно мгновение рухнул весь его мир, простой и понятный. Ему было всего шесть лет. Он не понимал, почему одни взрослые убивают других только за то, что те редко выходят на солнце и предпочитают есть сырое мясо.
— Но ты же не убивал тех людей, правда?
Ифенху помолчал, глядя в открытые голубые глаза мальчика.
— Мы пьем человеческую кровь раз в месяц, Раз-эр-Энтьер. Но для этого вовсе не нужно кого-то убивать. Веришь мне?
— Верю, — ответил мальчик. Он терпеть не мог свое полное родовое имя, но сейчас смолчал.
— Тогда отпусти меня.
Маг-эр-Тайер Воладар, отпрыск старинного рода Эр-риану из города Тифьина, единым махом поднялся в седло и дал шпоры быку, разворачивая к воротам усадьбы. Разь стоял и молча смотрел, утирая слезы рукавом курточки. А потом закричал во все горло неожиданно даже для себя самого:
— Я им всем докажу, что они неправы! Слышишь?! Они неправы!
Приходить в себя не хотелось — заставили пинком. Вздернули на ноги, поволокли куда-то. Тело не слушалось, только болело. В уши вливался бессвязный грохот и гомон, и хотелось только одного — милосердной тьмы и тишины беспамятства.