— Отпустил? — воскликнул Тагвиа с сожалением.
Тато грозно взглянул на него из-под нахмуренных бровей.
— Отпустил, конечно! Что же мне было, обниматься с татаркой? Разве я Тагвиа? Воин — защитник слабых, а не насильник, разве не знаешь?
— Да ну тебя! — ухмыльнулся Тагвиа. — Жаль, что меня на такую войну никто не берёт, — не везёт мне, право! Чтобы мне попалась в руки татарка и чтобы я её отпустил? Нет, шалишь! А они-то, разве они щадят пас? Тоже, сказал!
— Борода и усы у воина для чести, а медведю что пользы от всей его шерсти? Не будь так, разве мы назывались бы христианами? Что, не правду я говорю? — обернулся Тато к Бесики.
— Ну, пошёл разводить турусы на колёсах! — прикрикнул на Тато начальник крепости. — Наполняй лучше чаши!
— Правильно, выпьем по одной, чтобы стало две! — обрадовался Мгелика, не любивший лишних разговоров.
— Сколько ни пьём, у тебя всё выходит по две. Как это ты считаешь? — улыбнулся Тато и стал наливать вино. — Пригляди-ка за вертелами, что-то запахло жареным…
Мгелика подбежал к очагу и стал возиться с вертелами. Куры действительно успели подрумяниться с одного боку и издавали аппетитный запах.
Тато наполнил чаши, роздал их товарищам и скороговоркой, словно читая молитву, сказал:
— Великий боже, пошли нашему царю Ираклию победу. Пусть и в беде, и в счастье, и во время войны, и во время мира твоё всевидящее око охраняет его!
— Аминь! — воскликнули остальные и осушили чаши. Лишь теперь, после третьей чаши, Бесики почувствовал, что по всему его телу разливается блаженное тепло. Он обвёл взглядом стены комнаты, словно искал чего-то. Догадливый Мгелика откуда-то извлёк маленький саз и протянул его Бесики.
— Как ты угадал?
— Куда бы я годился, если бы не умел угадывать ваши желания?
Бесики взял саз у него из рук и стал подтягивать струны. Воины молчали. Настроив саз, Бесики вопросительно взглянул на них.
— Хотите, чтобы я спел?
— Конечно! Видишь, ребята смотрят на тебя во все глаза! Дай и нам услышать песни, которыми ты услаждаешь царя!
Бесики ударил костяной пластинкой по струнам и некоторое время только играл, словно не решаясь запеть. Закончив вступление звонким аккордом, он запел своим мягким, приятным голосом. Слушатели переглянулись и замерли.
Пока певец, окончив куплет, звенел струнами саза, слушатели шёпотом делились друг с другом своим восторгом:
— Эх, как поёт!
— Ну-ка, догадайся, что значит «тетива черней воронова крыла»? — спросил Тагвиа Тато.
— Не знаю, откуда мне знать?
— То-то, что не знаешь!
— Тише вы! — остановил их начальник крепости, так как Бесики поднял голову и начал новую строфу.
Собравшиеся готовы были слушать Бесики без конца, но он оборвал песню, отложил саз и повернулся к Тато:
— Я вам надоел!
— Ну что ты! Я такого пения никогда в жизни не слыхал. Доводилось мне в молодости слышать Саят-Нову, но у тебя голос лучше!
— Саят-Нова был соловей, а я по сравнению с ним и в вороны не гожусь.
— Это я не из лести сказал, клянусь жизнью государя! Говорю от чистого сердца. Разве не прав я, ребята? — повернулся Тато к товарищам.
— Правда, чистая правда, сударь! — сказал начальник крепости. — Я думал до сих пор, что умею петь и что голосом бог меня не обидел… Но после сегодняшнего дня я, пожалуй, никогда больше не решусь запеть.
— Да ну вас! — рассмеялся Бесики, берясь за полную чашу. — Это всё от вина! ещё две-три чаши, и моё жалкое пение покажется вам совсем соловьиным!
Через день небо заволокло тучами. Дождя не было, но с гор подул влажный ветерок, и Мгелика тотчас суетливо принялся за приготовления к охоте. Он сплёл бандули, вычистил ружьё и пистолеты и сказал Бесики, что ещё до обеда нужно двинуться в путь, чтобы засветло дойти до пещеры, где нм предстоит переночевать.