— Но ведь дождя нет? — сказал Бесики, всматриваясь в небо. — Ты же говорил, что охотиться надо после дождя!
— В горах дождь, — ответил Мгелика. — А если и нет дождя, то настолько сыро, что земля будет влажная. Самая лучшая погода для охоты.
— Ну, так двинемся.
— Как прикажете. Я сейчас приведу лошадей. Хорошо бы взять ещё одного мула, да нагрузить его хворостом, а то ночью понадобится разжечь костёр, а там, кроме щебня да травы, ничего не найдёшь.
— Разве в этих горах нет кустарника?
— Один колючий шиповник! Если далее обрубить ветви кинжалом, то ведь всё равно рукой не притронешься! Я, собственно, за вас беспокоюсь. Мне-то огонь не нужен, а вот вы можете озябнуть с непривычки.
— Ничего, выдержу. Мы поедем вдвоём?
— А зачем нам ещё люди? Только мешать будут!
— Ладно, приготовься.
В полдень, подавая, как обычно, Бесики в его комнату завтрак, Гульвардис сказала ему, что сейчас придёт Анна. Бесики удивился: до сих пор в Дманиси он всегда обедал и ужинал один. Анна ни разу не пригласила его к себе и сама не приходила к нему в комнату в часы обеда или ужина.
Гульвардис постелила скатерть на тахте и поставила несколько серебряных блюд с крышками. Бесики снял крышку с одного из них и почувствовал приятный запах заправленного пряностями плова. Гульвардис внесла кувшин и таз и дала Бесики умыться. Скоро пришла и Анна. Она молча сбросила туфли и, поджав ноги, уселась на тахте перед скатертью. Широкое платье, развернувшись, окружило её пышной шёлковой волной. Бесики занял место против Анны. Гульвардис поставила перед ними фарфоровые тарелки и собралась прислуживать, но Анна сказала ей:
— Можешь идти. Ты всё принесла?
— Всё, ваша светлость.
— Где вино?
— В этом кувшине.
— Ступай. И чтобы никто, кроме тебя, не входил, когда я позову.
Гульвардис ещё раз окинула кушанья заботливым взглядом и, убедившись, что ничего не забыто, молча удалилась. Анна сняла крышку с одного из блюд и положила кушанье на тарелку гостю.
Бесики с любопытством следил за Анной, которая хозяйничала, опустив голову и пи разу даже не взглянув на него.
Завтракали молча. Так же молча пил Бесики янтарное вино, которое Анна всё время подливала ему в стакан. Сама она едва притрагивалась губами к своему бокалу и, только окончив завтрак, взяла большую чашу, наполнила её вином и выпила до дна, не переводя дыхания. Потом, отдышавшись, впервые взглянула на Бесики.
Глаза её заволокло туманом. Она опёрлась на руку, словно собираясь встать, но, обессиленная, откинулась назад и обвела комнату усталым взглядом. Бесики пододвинулся ближе и обнял Анну за плечи, чтобы поддержать её. Дрожь прошла по телу Анны. Упрямым жестом отбросила она руку Бесики.
— Двадцать лет провела я в этой башне, — сказала она. — Двадцать лет! Вот в этом углу стояла моя тахта. Здесь были сундуки. Тебе сколько лёг? Двадцать, не правда ли?
Она показала рукой на кувшин.
— Налей!
Бесики наполнил её бокал, но Анна уже забыла о том, что сказала. Она спустилась с тахты и подошла к окну.
— Сколько раз стояла я у этого окна, мечтала и ждала, когда же появится мой рыцарь, мой герой! Двадцать лет прождала я здесь, и провидение вознаградило меня за терпение, обратило мечту в действительность, послало мне прекрасного юношу! Вот он, мой герой, мой рыцарь! Он здесь в моей комнате, сидит на тахте и с печальной улыбкой смотрит на меня. Вот он встал, опустился на колени передо мной… Нет, постой, не трогай меня! Я хочу вообразить, что ты — не действительность, а моя мечта… Так будет лучше…
— Почему? — удивлённо спросил её Бесики.
— Потому что судьба хочет посмеяться надо мной, а я этого не хочу! Она послала мне юношу!.. Как может любить двадцатилетний юноша женщину, которая вдвое старше его? Разве я не знаю, что ты думаешь обо мне то же самое, что Автандил думал о Фатьме?
Бесики стоял перед Анной, опустившись на одно колено, и смотрел на неё снизу вверх. Ему хотелось успокоить, утешить её, но он не мог, не находил слов. В глубине души он чувствовал, что Анна права. Он был послушным слугой, а не возлюбленным Анны. Правда, её чарующая прелесть, её прекрасное, такое молодое лицо, её стройный стан, её длинные чёрные косы, а больше всего — её пленительная улыбка пьянили Бесики, заставляли его сердце блаженно замирать, но это не была светлая любовь, воспетая Руставели.