Давид остановился и окинул взглядом слушателей. Все стояли в мёртвом молчании и слушали, затаив дыхание.
— «Оставляя его и впредь навсегда в настоящей нещастливой участи, собственным легкомыслием навлечённой, и тем воздавая ему возмездие за причинённый во всей Грузии соблазн, мы не превзошли б пределов справедливости, но…»
— Постой, постой! — снова крикнул мдиванбег Рамаз. — Да объясни же мне, о ком всё это говорится?
— О государе, — поймёшь ли ты наконец? — ответил Давид.
— О нашем государе?
— Да, о царе Ираклий. Дай дочитать.
— Не желаю слушать! — закричал Рамаз и обвёл присутствующих бешеным взглядом. — Да не отнимет у меня господь силу на столько, чтобы я не смог справиться один с десятерыми!.. Что это за напасть, с кем эго мы связались?.. Чего вы молчите, люди? Поднимите голос! На шаха жаловались — и вот, получили! Разве не хуже шаха эта… — Рамаз запнулся, не решаясь оскорбить крепким словом русскую императрицу, — эта коварная женщина? Вы слышали, что она написала в этой бумажке?
— Не горячись, Рамаз! — послышался мягкий, спокойный голос Ираклия.
Все обернулись и только теперь заметили, что царь стоит поблизости. Ираклия сопровождали два хевсура, его телохранители.
— Успокойся, Рамаз, — повторил Ираклий и, пройдя через расступившуюся перед ним толпу, сказал Давиду: — Читай дальше, сын мой!
— Простите меня, государь, за то, что я без вашего разрешения стал читать это непристойное письмо! — сказал Давид.
— Ну что ж, сын мой, ведь русская императрица обращается к вам, князьям, дворянам и всему народу. Читай, но только позволь и мне, как обвиняемому, присутствовать при чтении.
Давид опустил голову. Ему тяжело было продолжать.
— «…но, будучи склонны к милосердию, допускаем однако же заступать за пего пред нашим престолом его жь самого к оному всегда и ненарушимо до сих злоключительных произшествий продолжавшейся преданности, приемля притом в разсуждение, что он и впал в искушение, как выше сказано, не более по собственному своему побуждению, сколько по обольщениям злохитрых людей, которых коварныя внушения ему, как недостаточно сведущему правил и положений правительства нашей империи и строгости военнаго подчинения, могли показаться вероятными и по обстоятельству их в нашей службе бытности и, что они и сами по большой части из природных грузинцов. И так, естли отправленной в Грузию для прекращения произшедших там неустройств нашей гвардии капитан Языков усмотрит прямое его Ираклиево раскаяние и он подаст сему, нашей доверенности удостоенному офицеру на письме для представления нам повинную, в таком случае мы его, Ираклия, в учинённом им преступлении всемилостивейше прощаем и, возвращая ему прежнее наше монаршее благоволение, силой сей нашей все-высочайшей граммоты возстановляем в прежняя достоинства, в совершенной надежде будучи, что он от подобных поползновениостей всячески впредь предостерегаться имеет…»
Давид читал по-прежнему отчётливо, но слов его больше не было слышно. Объятые гневом придворные подняли такой шум, что совершенно заглушили его голос.
— Порви это мерзкое письмо, мы не желаем его слушать! — кричали одни.
— Пусть у меня отсохнет рука, если я не отомщу за оскорбление, нанесённое нашему государю! — клялись другие.
Третьи затыкали уши:
— Боже, что мы слышим!..
Царь с любопытством переводил взгляд с одного на другого. Он и бровью не повёл, когда Давид закончил чтение и раздался голос начальника мандатуров Глаха Цицишвили:
— Не будь я мужчиной, если собственной рукой не снесу голову русскому послу!
Царь поднял руку. Шум тотчас же смолк.
— Господин начальник мандатуров! — послышался спокойный голос Ираклия — Поручаю вам устроить достойную встречу уполномоченному российской императрицы. Приготовьте войска для торжества, созовите музыкантов, поднимите знамёна над царским шатром и приветствуйте гостя стрельбой из крепостных пушек.
Капитан Языков действовал согласно инструкции, полученной им в коллегии иностранных дел. Эта секретная инструкция состояла из одиннадцати пунктов, и в ней были предусмотрены два варианта возможного поведения Языкова в Грузии. Во-первых, если Ираклий, как предполагал граф Панин по донесениям из Грузии, был бы уже свергнут с престола Тотлебеном, Языков вообще не должен был устанавливать с ним никакой связи. При втором варианте — то есть если Ираклий всё ещё оказался бы на троне, Языков должен был передать ему высочайшую грамоту и письмо Панина и держать себя так, чтобы грузинский царь почувствовал всю силу гнева императрицы.