Давид был вынужден покориться судьбе, и вскоре сын кормилицы, которого звали Ростомом, а домашние называли Росто, так хорошо вышколил своего воспитанника, что у царевича совершенно не осталось собственной воли. Он вполне подчинился своему слуге, редко раскрывал рот, а если разговаривал, то не иначе, как заглядывая в глаза своему дядьке и дрожа от страха, как бы не сболтнуть лишнего. После каждой провинности царевича Росто, выждав, чтобы они остались вдвоём, заманивал его в подвал и брался за палку; а если Давид пытался защищаться, Росто бросал его на землю и катал ногами, как мяч.
После каждого такого избиения царевич по нескольку дней лежал в постели, а Росто, озлобленный против всего мира, опускался на колени в прокопчённой людской и часами молился:
— Господи! Спроси с того, кто ввёл меня в этот грех! Ты знаешь, что я невиновен! Верни этому несчастному разум и сними с меня этот крест!
Эта своеобразная и жестокая обязанность заставила Росто привязаться к своему царевичу и полюбить его какой-то болезненной, но сильной любовью. Он готов был сразиться ради царевича со всем светом. Чего бы ни пожелал Давид, Росто готов был сейчас же выполнить его желание, но, как только у царевича начинался приступ его болезни, Росто снова становился неумолимым палачом.
Некоторое время царевич и Росто жили одни на берегу Ингури, в плетёной хижине Бардга Чиковани, и не показывались никому на глаза. Так продолжалось, пока Росто не удалось вышколить своего больного, после чего оба переселились во дворец Дадиани, в помещение, специально отведённое для гостей. Здесь Давида облачили в богатые одежды и постепенно стали приучать к придворным обычаям, к общению с знатными и высокопоставленными людьми. Росто неотлучно находился при Давиде: во время празднеств и приёмов во дворце верный слуга возносил благодарность богу, видя, что его господни хорошо ведёт себя в обществе. Давид был совершенно невежествен и по большей части не принимал участия в беседах, не понимая ни слова из того, о чём беседовали высшие вельможи. Он вмешивался в разговор только тогда, когда к нему обращались с вопросом. По каким-то особым, никому, кроме него, не заметным признакам Росто предугадывал заранее приближение припадка и тотчас же уводил Давида из общества.
Он увлекал больного в подвал и брал в руки плеть. Испуганный царевич тотчас же съёживался, как собачонка, забивался в угол, закрывал голову руками и жалобным голосом молил своего дядьку:
— Росто, не бей меня, пожалей. Я буду лежать смирно и рта не раскрою.
И действительно, Давид лежал тихо, без движения, а Росто стоял рядом, прислонившись к двери, с плёткой или палкой в руке, терпеливо дожидаясь, пока окончится припадок и царевич заснёт. Проснувшись, больной ничего не помнил и с покорной улыбкой спрашивал своего слугу и наставника:
— Долго я спал, Росто? Скажи, почему я так люблю спать на сене? Ты, наверное, опять бил меня?
— При посторонних не спрашивай, бил ли я тебя. Ты царевич, нельзя тебе срамиться!
— При посторонних не надо спрашивать. Это и я понимаю. Дай мне умыться, а потом пойдём на охоту.
Чем дальше, тем реже становились приступы странной болезни царевича. Казалось, по мере того как он становился старше и мужал, его окрепший организм одолевал врождённую болезнь, но ум его мало развивался. Грамоте он так и не мог научиться, и когда родители упрекали его за это и стыдили: «Как ты, не зная грамоты, взойдёшь на престол?» — царевич простодушно отвечал:
— Как возведут, так и взойду. Для этого не нужны книжки.
— Сбросят тебя с престола, сыпок, что тогда?
— Кто сбросит? Кроме Росто, меня никому во всём мире не одолеть, а Росто говорит: «Ты только усядься покрепче на троне, а там ничего не бойся!..»
— Но как же ты, неграмотный, будешь править страной?
— Подумаешь — править! У меня будут министры. Прикажу им, и они станут править, это их Дело. Разве Соломон по книжкам правит страной?
— Соломон житья никому не даёт, от него и своим и чужим одинаково тяжело, — говорил сыну Георгий. — Он ожесточился против самых близких ему людей — видишь, отнял у меня трон и заставил меня жить при чужом дворе и надеяться на чужую милость.
Георгий надеялся при помощи владетеля Мингрелии Кация Дадиани вернуть себе имеретинский престол. Кация был непримиримым врагом царя Соломона и всячески покровительствовал его противникам. Изгнанного из Имеретин Георгия он приютил у себя и осыпал заботами и вниманием. Он же посоветовал Георгию породниться с Ираклием, чувствуя, что и картли-кахетинский царь не в ладах с царём Имеретии и постарается при первом же благоприятном случае сбросить его с престола и посадить на престол Имеретии своего родственника царевича Давида. Кация был хитёр. Он понимал, что Ираклию было на руку иметь на имеретинском престоле слабохарактерного царя, которого он мог бы полностью подчинить своей воле или по крайней мере держать под своим влиянием. Надежды Кация и Георгия сбылись. Ираклий изъявил согласие на брак Давида с внучкой его сестры, и вскоре празднично одетого царевича отправили в Картли с большой свитой.