Бесики бессмысленно глядел на Рейнегса и думал совершенно о другом. Он вспомнил Анну, вспомнил об её письме, которое хранил у себя на груди, в кармане архалука.
— Ну, что скажешь? — спросил Рейнегс. — Принимаешь моё предложение?
Бесики не слышал, что говорил ему Рейнегс, но одно было ему ясно — он потерпел поражение. Хотя он угадал, о чём писал Тотлебен ахалцихскому паше, но теперь всё это теряло смысл. Рейнегс крепко замкнул его уста.
Бесики остановился у двери. Некоторое время он стоял в задумчивости, затем повернулся и сказал Рейнегсу:
— Знай, что я не боюсь ни смерти, ни пыток. Я не возлюбленный сестры царя, как ты посмел сказать, но злой язык может осквернить и богородицу. Предупреждаю, если ты ещё раз посмеешь говорить о ней непристойно, то, даже если я буду в могиле, встану и вырву твоё пакостное сердце.
— Значит, договорились. Знаешь пословицу: слово — серебро, а молчание — золото. — И Рейнегс стал одеваться. — Лучше ты играй на сазе и сочиняй стихи. Разве кот в силах разнять схватившихся льва и тигра? Ты ещё молод, зачем рисковать головой? Хорошо, что всё сегодня обошлось мирно, могло быть хуже.
Одеваясь, Рейнегс не заметил, как Бесики исчез, и только когда со двора донёсся топот копыт, он понял, что юноша ускакал.
Поведение Бесики показалось Рейнегсу подозрительным. Юноша мог с кем-нибудь поделиться своими предположениями о содержании письма, посланного к ахалцихскому паше, мог и рассказать обо всём, что произошло между ними сегодня. Тогда конец: Ираклий какой угодно ценой добьётся его выдачи, и тогда ему не миновать неописуемых истязаний и мучительной смерти.
Встревоженный Рейнегс побежал к Тотлебену и рассказал ему обо всём.
— Ничего, это маленькое пятно мы сейчас сотрём, — сказал Тотлебен и приказал адъютанту привести арканщика — калмыка Салавата.
Он приказал ему догнать Бесики, заарканить его и убить. В награду обещал десять золотых.
— Сумеешь его захватить? — спросил Тотлебен.
Салават только улыбнулся. Взяв под мышку седло и аркан, вышел в поле, где паслись кони. Салават свистнул. Сейчас же от табуна отделилась лошадь и с ржанием подбежала к хозяину.
Салават оседлал её и взнуздал. Повесив свёрнутый аркан на луку седла, он лёгким движением вскочил на коня. Лошадь с места пошла карьером и вскоре скрылась из глаз.
Рейнегс с облегчением вздохнул: Салават был мастером своего дела.
Когда Чоглоков попрощался с Бесики и вернулся в лагерь, он спросил, где Ременников. Ему хотелось рассказать о своей беседе с Ираклием.
Денщик сообщил Чоглокову, что его благородие вместе с другими офицерами куда-то ушёл, но куда именно, он не знает. Тогда Чоглоков послал Назарова их разыскать, а сам направился к палатке Львова, где мерцал огонёк.
Капитан сидел за маленьким столом и что-то писал. Кивком головы он приветствовал Чоглокова и продолжал писать.
— Где вы были? — спросил он Чоглокова.
— У Ираклия. Почему ты не пошёл с нами?
— У Ираклия? — капитан прервал писание и пытливо взглянул на Чоглокова. — Несмотря на запрещение, вы всё же пошли к царю? А что скажет граф?
— Дался тебе этот граф!
Чоглоков был в хорошем настроении. После разговорa с Ираклием он воображал себя владыкой мира. Ираклий сказал ему много лестного и пригласил на пасхальный обед. Чоглокову не терпелось перед кем-нибудь похвастаться и поделиться своими впечатлениями. Ременникова он не застал, и так как считал Львова своим задушевным другом, то решил всё выложить ему.
— Ты забыл, что твой граф ещё недавно сидел в тюрьме, — развязно продолжал Чоглоков и сел, развалившись, на сундук, заменявший стул. — Да и вообще он ровно ничего для меня не значит.
— Как не значит? — удивился Львов. — Пока что он наш начальник.
— Скажи, пожалуйста, что ты нашёл в этом графе, что так отстаиваешь его авторитет? Вместо того чтобы лично вручить царю грамоты императрицы, ты даже не повидался с ним. Ираклий тебе этого не простит. Неужели ты не понимаешь, что императрица ведёт с Ираклием непосредственную переписку и, быть может, пишет ему о таких делах, о которых не должен знать Тотлебен?
— Если бы это было так, — возразил Львов, — мне бы поручили передать эти документы Ираклию тайно от графа. И я советую тебе, если не хочешь навлечь на себя гнев генерала, не ходи больше к Ираклию.