— Ишь как понравилась! — воскликнул Моуравов. Он несколько раз натягивал поводья, но тщетно: конь упорно продолжал пить воду.
— Здесь такая вода, что от неё не оторвёшься, — заметил седобородый всадник, который ехал с Бесики. — Она пенится, как молодое вино, и если её палить в кувшин и крепко закрыть, то он от газа может лопнуть. Эту воду любят пить олени. Она чуть солоноватая. Лошадям она также по вкусу.
Моуравов тяжело вздохнул и взглянул на Бесики.
— Из Петербурга едут богачи в Германию и Италию, чтобы пить вот такую воду. Однажды и мне удалось побывать на курорте в Карлсбаде.
— Наверное, там красивые места.
— Наши красивее. Но там всё очень благоустроено: мощёные улицы, аллеи, фонтаны. Если бы эту местность украсить так же, разве можно будет тогда сравнить с теми местами? Там всего-навсего маленький ручеёк, проведённый по трубам к бассейну, который помещён в стеклянный павильон. А здесь течёт целая река, и мы поим из неё лошадей. Эх, может быть, и наша страна дождётся лучших времён. Ты ещё молод и авось доживёшь до её расцвета, а я… кто знает, в какой пустыне сложу свои кости.
Моуравов стегнул коня, лошадь, разбрызгивая воду, перешла речку и стала взбираться по подъёму.
Бесики последовал за ним. Он всматривался в окрестности и пытался представить себе эти дикие места такими, как описал Моуравов Карлсбад.
Вон там, на скалистом гребне горы, должен красоваться дворец с высокими башнями. В нём должна жить черноокая с длинными косами фея.
«Анна! — Он тряхнул головой, словно желая отогнать эту мысль, — Нет. Не Анна».
Поехал быстрее. Догнал Моуравова. Стал с ним беседовать. Но в его сознании опять всплыл образ Анны.
«Анна. Анна должна жить в этом дворце».
Смеркалось, когда они поднялись на плоскогорье Садгери. Войско уже расположилось лагерем, но палаток не поставили. На опушке развели костры, вокруг которых расположились на бурках воины.
Царь и сановники устроились в Садгерской крепости.
Моуравов пошёл к царю. Бесики нашёл Давида, который с вершины башни оглядывал долину.
— Сколько по списку оказалось воинов? — спросил Давид Бесики, прислонившегося к башенному зубцу.
— Три тысячи восемьсот восемьдесят человек, исключая свиту царя.
Давид нахмурился и, словно рассуждая сам с собой, начал подсчитывать:
— Три тысячи восемьсот восемьдесят. Тысяча человек послана царём. Это, значит, четыре тысячи восемьсот восемьдесят, ну, положим, пять тысяч. Свита царя — пятьсот человек…
— Почти все в сборе, — сказал Бесики и беззаботно обвёл взором долину, — догонят и остальные.
На башню поднялся Леван.
— Из Тбилиси только что прибыл гонец и привёз письма. И тебе есть письмо, — обратился он к Давиду.
— От кого?
— А ну-ка, догадайся! От Тамары. Она приехала из Телави и осведомляется о тебе.
Давид протянул руку, чтобы взять письмо.
Бесики через силу улыбался. Может быть, и ему хотели написать, но не посмели послать письмо…
Тамара приехала в Тбилиси в субботу утром, накануне светлого воскресенья, и прямо отправилась во дворец, не побывав в Сачино. Во дворце она, как старшая дочь царя, пользовалась большим авторитетом, чем её мачеха. Поэтому она не считала обязательным для себя повидаться с Дареджан. Сменив дорожное платье на роскошный туалет, Тамара отправилась навестить тётку.
Анна с внучкой сидели в гостиной и вышивали нагрудники. Увидя Тамару, Анна отложила вышивание, порывисто вскочила и радостно воскликнула:
— Ах ты моя радость, откуда ты появилась? — Анна обняла и расцеловала Тамару. — Как я рада тебя видеть! Дай полюбоваться тобою. Ты настоящая царица Тамара.
— Это ты царица, моя дорогая тётя, неувядающая роза! — смеясь, сказала Тамара. Потом она обняла Анико: — Ах ты, моя голубка! Ну как поживаете, не стосковались ли по мне? А как здоровье Димитрия?
— И не спрашивай! — тяжело вздохнула Анна. — Несчастной я родилась на свет…
— Что, опять в постели?
— Да слёг.
— А что говорят лекари?
— Что они могут сказать? Рейнегс говорит, что остаётся лишь удивляться, что хворый человек в таком возрасте ещё живёт. Идём сядем, чего стоишь?
Они устроились на тахте и продолжали беседу. Расспросили друг друга обо всём. Анна рассказала Тамаре дворцовые новости; здесь после отъезда Ираклия воцарилась такая грусть, оставалось только ходить на обедни и молебны. В городе также замерла жизнь, так как большинство мужчин ушло в поход. Первое время общество собиралось в Сачино, но потом перестали туда ходить, так как туда зачастил католикос Антоний, изводивший всех нравоучениями и проповедями.