Войско зашумело. Послышались восклицания:
— Завтра погасим для врага солнце!
— Пусть только настанет утро!
— Что я — напрасно, что ли, ношу дедовский кинжал?
Ираклий хотел сказать ещё что-то, но передумал.
Он приказал слугам поставить малую палатку и зажечь свет.
Когда воины постепенно разошлись, а шум и говор смолкли, Ираклий огляделся и приказал:
— Позовите ко мне Бесики!
— Я здесь, государь, — отозвался Бесики, стоявший поблизости.
— Иди ко мне, сын мой, ты мне поможешь в одном деле. Вы же оставайтесь здесь, — обратился он к свите и направился к палатке.
Бесики последовал за Ираклием. Слуги кончали устанавливать палатку, один из них высекал огонь.
Небо стало ясным, ночь просветлела, и можно было разглядеть войско: одни воины стояли, другие полулежали. Кто-то играл на свирели. Её переливчатые трели разносились по окрестности, проникая в душу и лаская слух. Они то уносились вдаль, постепенно замирая, то снова приближались.
«Быть может, это последняя моя ночь, — от этой мысли сжалось сердце. Бесики вдруг представилось, что лежит он с пронзённой грудью в поле, лицом вверх, и уже не видит этих звёзд… — Нет, этого не случится», — подумал Бесики, крепко зажмурил глаза и, словно желая отогнать тяжёлые мысли, тряхнул головой и с надеждой взглянул на Ираклия.
Слуги разостлали в палатке ковёр, зажгли свечу, установили её в фонаре и повесили его на перекладине.
Ираклий дал знак Бесики следовать за ним.
— Приготовь бумагу и перо, сын мой.
Потом царь приказал слугам стать около палатки и никого не впускать.
Бесики сел на ковёр, положил на колени широкую кожаную сумку, на неё — бумагу и приготовился писать.
— Эх! — воскликнул Ираклий. — Письмо твоего отца не даёт мне покоя. О, как я сожалею, что не поверил ему. Если бы я арестовал генерала, Ременников со всем русским войском был бы со мной. Но что было, то ушло! Теперь поздно горевать об этом. Записывай, сын мой, то, что я буду тебе диктовать. Этот документ будет храниться у тебя, и в своё время ты передашь его, кому следует. Начинай.
«Милостью божьей, мы, Иесиан Давитиан Панкратован, сын помазанника бога, царя Грузин Теймураза, владетель Картлии и царь Кахетии, владетель Ганджи, Еревана, Казаха, Шамшадили и Борчало, удельный князь Кахи, Шемахи, Ширвана и владетельный наследник Самцхе-Саатабаго, Ираклий Второй, написали это завещание грузинскому народу…»
По телу Бесики пробежала дрожь, и рука его чуть не выронила перо.
Царь заметил, как юноша вздрогнул. Догадавшись, чем это было вызвано, Ираклий улыбнулся.
— Что с тобою, сын мой, почему ты вздрогнул?
— Прости мне, государь, это произошло… невольно.
— Оттого, что ты пишешь моё завещание? Не печалься. Ты ещё неопытен в ратном деле. Если жителя долины подвести к пропасти, у него закружится голова, а горец и бровью не поведёт… Поверь мне, — продолжал Ираклий после некоторого раздумья, — завтра, если не произойдёт чего-либо непредвиденного, мы победим. Когда войско знает, что у него нет пути к отступлению, оно обязательно победит, как бы ни был многочислен враг. Опытный полководец всегда старается отрезать своему войску дорогу к бегству. У Надир-шаха, во время индийского похода, лучшими воинами были бахтиары и грузины. Как ты думаешь, куда он их поставил во время решающего боя?
— Во главе войска?
— Нет, сын мой, он их разместил в тылу и приказал, если персы покажут врагу спину, перебить их до единого. А персы прекрасно знали, что мы с бахтиарами не пощадим их. Они первые бросились на врага. Да как! Стотысячное персидское войско уничтожило трехсотвосьмидесятитысячное войско Великого Могола. Вот так-то, сын мой! Завтра Сафар-паша, имей он не шесть-семь тысяч воинов, а тридцать тысяч, будет разбит. Завещание же я пишу потому, что один бог знает, что может случиться с человеком. Продолжай, сын мой, на чём мы остановились?
— «…завещание грузинскому народу…» — прочёл Бесики.
— «Наш престол, — продолжал Ираклий, — после нашего царствования должен занять достойный наследник наш, одарённый всеми добродетелями и отвагой, царевич Леван…»
Бесики тщательно вывел имя своего покровителя и друга. Ираклий прервал диктовку, взглянул на Бесики и тоном родного отца наставительно сказал:
— Знай, сын мой, пока я жив, об этом никто не должен знать, даже сам Леван. Ведь тебе известен устав о мдиванах? Виновному в выдаче царской тайны отрезают язык.