Бесики поспешно спрятал обратно в сундук листок со стихами и вышел из дому.
В сводчатой бане Леван и Давид уже раздевались.
— Бесики, тебя встретила твоя Гульнар? — спросил, смеясь, Давид.
— А как твоя Джаваира, по-прежнему красива? — отпарировал Бесики.
Друзья, как дети, брызгали друг на друга водой и хохотали. Потом долго наряжались, и когда покинули баню, уже смеркалось.
Нарядно одетые, мягко ступая, вошли они в главный зал. Толстые восковые свечи распространяли такой обильный свет, что отделанные зеркалами стены и потолок блистали, словно усыпанные алмазами.
Зал наполнился разодетыми дамами и вельможами. Они стояли группами в ожидании выхода царя и царицы. Одни развлекались стихами и шутками, другие беседовали о походе, восторгались храбростью и военным искусством Ираклия. Все были празднично настроены.
Тамара с Анной сидели в углу зала. Приятельницы о чём-то шептались и временами тихо смеялись.
— Вот и наши рыцари, — сказала Тамара, кивнув в сторону вошедших в зал Левана, Давида и Бесики.
Вошедшие сделали общий поклон и направились к Анне-ханум. Они приветствовали вдовствующую царицу и почтительно поцеловали у неё руку, потом подошли к Анне и поздоровались с ней.
Тамара взяла за плечо Левана и, повернув его направо и налево, заявила:
— Хорош!
Потом осмотрела Бесики.
— А ты ещё лучше…
— А каков он? — смеясь, указал Бесики на Давида.
Тамара, чуть нахмурившись, искоса взглянула на Давида и дала понять Бесики, что и тот не хуже своих друзей.
Три друга обходили зал и приветствовали дам по старшинству.
Во втором зале, более обширном, с золочёными колоннами, суетились пареши. Они расставляли на столе фарфоровую посуду, серебряные блюда и хрустальные бокалы.
К Левану подошёл камергер и шепнул ему на ухо:
— Царь изволит запаздывать, но я не могу решить, по какой причине. Подошёл я к дверям, кашлянул несколько раз, но никто не отозвался. Может быть, вы соизволите к нему пройти, царевич?
К Ираклию без разрешения никто не мог входить, кроме Левана. Он в знак согласия кивнул головой камергеру и позвал Давида и Бесики.
— Идём к отцу, попросим его пожаловать в зал.
Втроём они проскользнули за тяжёлые бархатные занавески, прошли коридор и поднялись на верхний этаж. Леван смело открыл дверь, отделанную серебром, а Давид и Бесики остановились у порога в почтительном ожидании. Леван шагнул в комнату, но тотчас остановился и рукой дал знак друзьям не шуметь.
Ираклий, одетый, спал на тахте. Он даже не успел переменить походного платья. Парадная одежда лежала рядом в кресле.
По ровному дыханию можно было убедиться, что утомлённый царь спал глубоким сном.
Давид и Бесики, вытянув шеи, заглянули в комнату. Леван на цыпочках перешёл комнату, взял лёгкую белую бурку, острожно накрыл его отца и бесшумно вышел из комнаты, прикрыв дверь.
— Вздремнул наш лев, — прошептал Давид. — Идём, не будем его тревожить.
— Состарился отец, — задумчиво сказал Леван. — Первым раз вижу, чтобы его взяла усталость.
Они вернулись в зал. Леван предупредил камергера, чтобы он не беспокоил уснувшего царя.
Скоро музыканты, помешавшиеся на хорах, настроили инструменты, и загремела музыка.
Центр зала быстро опустел. Мужчины отошли к стенам, а большинство дам расселось в кресла; остальные вместе с с мужчинами, образовав круг, стали хлопать в ладоши.
Известный царский танцор Бека Хетагури плавно вбежал в круг, слегка покачиваясь, и, с неуловимой быстротой перебирая ногами, понёсся по паркету. Улыбаясь, он повёл глазами, выбирая, кого пригласить на танец. И вдруг, сорвавшись с места, скользнул с середины зала к маленькой Анико и опустился перед ней на колено.
Анико, сделав несколько шагов, словно крыльями, взмахнула руками и поплыла по залу, будто её нёс нежный ветерок.
Когда девушка оказалась около Бесики, она взглянула ему в глаза и чуть заметно улыбнулась.
Бесики вздрогнул, потом посмотрел на старшую Анну.
Та сидела в кресле и хлопала в ладоши. Она глядела на Бесики. Щёки её заливал румянец. Уста алели.
И Бесики словно почувствовал прикосновение этих губ. У него закружилась голова, и он вышел из зала.
Город, над которым простёрлась апрельская тёплая ночь, сверкал тысячами огней. На каждой кровле, в каждом углу, в духанах, мастерских и на площадях — везде, как расцветающие маки, пылали факелы, светились стеклянные и бумажные фонари и горели костры.