— Пусть хоть десять тысяч! Я и тогда её для дочери не пожалею!
— Эх! — покачал головой Осепа и проводил взглядом слугу, который принял от него брошь и положил её на стол перед Соломоном Леонидзе. Осепа не вытерпел и тоже подошёл к столу, на котором были свалены в кучу ценные вещи, входившие в приданое.
Церемониймейстер Гиви Асланишвили брал драгоценности одну за другой, рассматривал и диктовал их описание Соломону для внесения в список. Когда Осепа подошёл к столу, Гиви держал в руках золотую икону.
— Церковная принадлежность, — продиктовал он Соломону: — Образ Иисуса Христа в окладе из червонного золота, украшенный двадцатью четырьмя драгоценными яхонтами, четырнадцатью крупными рубинами, двадцатью четырьмя светлыми сапфирами… Постой, сколько тут жемчужин, надо сосчитать.
Осепа пересчитал иконы, лежавшие на столе. Их оказалось больше тридцати, в том числе несколько золотых. Схватив одну из них, в окладе которой сверкал крупный, величиной с орех, изумруд, он воскликнул:
— Кто принёс сюда икону царицы Тамары? Она ни разу ещё не выносилась из дворца Багратионов, а вы хотите включить её в приданое? Если государь об этом узнает, он снесёт нам головы! Ваше величество! — Осепа с иконой в руках направился к царице, которая стояла за одной из колонн сводчатого зала. — Ваше величество, неужели эта икона принесена по вашему приказу?
— Упаси боже! Как она попала сюда? — притворно удивилась Дареджан, которая прекрасно помнила, как сама приказала слугам отнести икону к Соломону Леонидзе. — Кто это сделал?
Она окинула взглядом слуг и служанок, которые стояли ни живы ни мертвы от страха.
— Осепа, осмотри, пожалуйста, внимательно всё, что тут есть. Как бы нам не прогневить государя. Проверь каждую вещь и, если увидишь что-нибудь лишнее, доложи нам, — приказала Дареджан своему казначею.
Таким образом, Дареджан и Осепа установили полное согласие между собой. Теперь уж никто не мог обвинить царицу в скупости. Между тем Осепа, всячески выставляя свою преданносгь царю, отбирал вещь за вещью и, в конце концов, сократил приданое Тамары едва ли не втрое.
Хлопоты с приданым протянулись до позднего вечера. Осепа был недоволен результатами своих трудов. Когда уже ночью все покинули казнохранилище, он ещё раз окинул взглядом увязанные тюки и пошёл к Ираклию.
— Ну как, Осепа? — улыбаясь, спросил Ираклий, отодвигая бумаги в сторону. — Покончили с этим делом?
— Покончили! Устали мы все так, что еле держимся на ногах. Я велел подсчитать стоимость приданого. Получается около миллиона!
— Ну так что ж? По-твоему, это много?
— Ваше величество! Уж не думаете ли вы, что казна ваша неиссякаема? Грузины упрекают нас, армян, в расчётливости. Но разве возможно прожить иначе? Конечно, когда мы говорим, что доходы нашего царя не превышают ста тысяч в год, и выставляем напоказ нашу бедность, мы делаем это нарочно. Но ведь и в самом деле мы не так богаты, чтобы выбрасывать на приданое целый миллион! Не гневайтесь на меня за мою преданность, государь! Я считаю долгом сказать вам, что, если доход наш не будет превышать расхода, мы можем обанкротиться.
— Так-то так, мой Осепа, но ведь это имущество не уходит из нашей страны! Оно остаётся у нас дома. Да и, кроме того, не буду же я считать женские наряды и украшения?
— Простите меня за смелость, государь, но ведь всё это стоит денег! Куда они денут тридцать золотых и серебряных икон, украшенных рубинами и сапфирами? Вы говорите — наряды! Там есть одно платье, на котором нашито пять тысяч крупных жемчужин, из них тридцать — величиной с орех. Таких платьев ещё восемь: три — с тремя тысячами и пять — с двумя тысячами жемчужин. Одних мехов столько, что если разложить их у нас на майдане, то в Телави, почуяв запах зверя, залают собаки. Всё это добро вы отдаёте за одной старшей дочерью; но ведь у вас есть и другие! Им тоже надо дать не меньше — иначе они обидятся. Не так ли, ваше величество?
— Не знаю, мне сейчас не до этого. Список приданого ещё не утверждён. Когда мы с царицей будем вместе читать его, то примем во внимание и твои соображения. Правда, у Руставели сказано: «То, что спрятано, — пропало, то, что роздано, — твоё»… Но нам теперь и в самом деле следует быть осторожней, так как многое из того, что мы отдали, не сохранилось, а именно пропало.
— Клянусь вашей жизнью: из пяти мешков жемчуга, которые были в вашей казне, не осталось и двух. Да что это — жемчуг или морской песок? Можно ли так сорить им? Я знаю женщин, они соревнуются между собой: одна нашьёт себе на платье пятнадцать тысяч жемчужин, а другая спешит нацепить их двадцать тысяч. И как они только таскают на себе такую тяжесть! Не платья, а сионские колокола!