Эти непредвиденные затруднения так расстроили Давида, что он забыл и о свадьбе и о самом себе. В полдень он призвал к себе мелика и устабаша цеха кузнецов и приказал им взять на учёт весь запас меди, олова и бронзы, имеющийся в городе. Мелик с сомнением покачал головой и в ответ на грозный взгляд Давида осторожно сказал:
— Попытаюсь, ваша светлость, но сомневаюсь, чтобы из этого дела вышло что-нибудь.
— Почему?
— Потому что, как только ваше распоряжение станет известно, мастера припрячут весь имеющийся у них металл.
— Но почему? Мы ведь не грабить их собрались, им будет уплачено за каждый фунт металла!
— Они не поверят. А если мы начнём потихоньку скупать металл, то достаточно будет купить у одного, как остальные тотчас пронюхают, в чём дело, скроют свои запасы, а потом будут выносить медь по золотнику и продавать на вес золота.
— Так вот оно что! Правильно говорят — не жди добра от купца. Что ж, хорошо!.. Ступайте, обойдите всех ремесленников и узнайте, сколько у кого металла, а об остальном позабочусь я сам. Кому надоела жизнь, пусть сразу же зовёт священника и причащается…
Мелик и устабаш ушли, а Давид долго ещё не мог успокоиться, настолько разгневала его корыстность ремесленников. Под этим впечатлением он отправился во дворец. Внешне он был ровен, выдержан и приветливо улыбался, в сердце же его бушевал гнев. Каждый раз, как он вспоминал свою беседу с медиком, у него сжимались кулаки.
Опустившись в кресло около Тамары, он долго не мог вспомнить, что должен надеть ей на палец кольцо и вручить осыпанное алмазами золотое яблоко. Анна напомнила ему. Давид осторожно взял руку Тамары в свою. Когда он надевал ей кольцо, в зале наступила глубокая тишина. От прикосновения тёплой и нежной руки невесты по телу Давида пробежала дрожь. Только теперь он испытал сладостное чувство счастья. Тамара смело подняла на него свои миндалевидные глаза и улыбнулась. Давид вручил ей золотое яблоко. Они были так заняты друг другом, что забыли обо всём и совершенно не замечали напряжённого молчания, царившего за столом. Громкий возглас тамады: «Горько, горько!» — и одобрительные крики остальных вывели молодых из забытья. Давид смущённо отказывался, так как ему было неловко обнять в первый раз свою невесту на людях, но обычай был обязателен, и ни один жених не мог нарушить его.
— Ну-ка, мой Тариэль, обними свою Нестан, — не отставал от него тамада. — «Пусть сплетутся тесно руки и к устам прильнут уста».
— Смелей, Давид!
— «Если холоден любимый, ты ему подай пример». Поцелуй-ка его сама, сестра, не то, видишь, он не решается! — сказал, смеясь, Тамаре Леван.
— Плох тот рыцарь, который испугался женщины! — Кайхосро Авалишвили поднялся со стула, развёл руками и устремил на Давида изумлённый взгляд, словно спрашивая его, что с ним происходит.
— Довольно, заждались!..
— Целуй невесту, жених!..
— Мы не можем больше ждать!..
Но Давид всё ещё был в нерешительности. Наконец женщины потеряли терпение, вскочили с мест и, окружив Давида, стали угрожать, что прогонят его, если он сейчас же не докажет поцелуем свою любовь к Тамаре. Тогда Давид обнял Тамару, наклонился к ней и поцеловал её в висок. В разгар пира Давид незаметно обменялся платком с Тамарой, встал из-за стола и направился к себе домой. По обычаю, он нс имел права оставаться дольше на пиру.
Свадьба была назначена на первое мая, но её едва не пришлось отложить. Из Мцхеты приехал католикос в сопровождении шестидесяти русских солдат. Эти солдаты бежали от Тотлебена, стоявшего в Гори, и, проходя через Мцхету, зашли в собор Светицховели помолиться. Католикос, который хорошо знал русский язык, разговорился с солдатами. Они рассказали владыке, как они бежали от жестокого обращения с ними Тотлебена, и сообщили, что Тотлебен намеревается свергнуть царя Ираклия, а Грузию подчинить императрице. Антоний был поражён. Он тотчас же приказал запрягать лошадей и поехал в Тбилиси, сопровождаемый русскими солдатами. Правда, Антонию были известны многие неблаговидные поступки Тотлебена, ко такой дерзости с его стороны он не мог себе представить.