— Не знаю.
— Узнайте, пожалуйста! Как она прекрасна! Спросите кого-нибудь.
Ратиев тронул за руку секретаря русского посольства Бежана Эгутова, но Чоглоков опередил его:
— Кто эта дама, Эгутов?
— Это сестра царя Ираклия, Анна.
— Сестра царя Ираклия? — удивился Чоглоков. — Это невозможно. Сколько же ей лет? Неужели у государя такая молодая сестра?
— Ей все сорок пять, а может быть, и больше, — ответил Эгутов.
— Не может быть!
— Честное слово!
— Ох! — вырвалось у Чоглокова. — Не можете ли вы представить меня её светлости?
— Боюсь, что вы уже опоздали, граф! — ответил, иронически улыбаясь, Эгутов.
С тех пор как войско Ираклия вернулось из похода, Анна всё надеялась встретиться с Бесики наедине. Она пыталась было тайком назначить Бесики свидание, но это оказалось невозможным. Майя не смогла ни разу выполнить её поручение, так как, но её словам, Бесики всё время был на дежурстве у царя или не разлучался с Давидом, а затем его послали в Ананури за Ратиевым. Неудачи только разжигали желание Анны увидеться с любимым. Это желание настолько овладело ею, что она совершенно потеряла покой и утратила всякую осторожность. Она даже настолько осмелела, что пошла к Анне-ханум и постаралась попасть в комнату Бесики. Она жаждала дотронуться до тех предметов, к которым прикасался Бесики, дышать тем воздухом, которым он дышал, ощутить его близость.
С женской хитростью Анна завела разговор о Бесики со своей мачехой. Для начала она вспомнила Захарию, наказание, которое он понёс без вины, и его ссылку. Потом она стала хвалить Анну-ханум за её заботу о Бесики, и, наконец, осторожно высказала желание осмотреть комнату, в которой творил молодой, но уже именитый поэт, Анна-ханум тотчас же проводила её туда.
Комната была чисто убрана, Анна порхала по ней, как птичка, всё вызывало её восхищение. Она брала в руки каждый предмет и подолгу рассматривала его. Книги, которые стопками высились на столе, вызвали в ней неподдельный восторг.
— Боже мой. сколько у него книг! — вырвалось у Анны. — Неужели он читает их все? Что это такое? — она перелистала одну из книг. — Греческая или латинская? А эта? Ах, арабская! Разве у него нет грузинских книг? Боже, вот «Тимсариани», сочинение моего отца! Любопытно, когда он переписал?
Анна пересмотрела все книги и схватилась за исписанные листы.
— А это что такое? Ах, стихи! Вы не видели, матушка, как он пишет стихи?
— Видела, и не раз! — улыбнулась Анна-ханум, — Когда он сочиняет, можно около самого его уха выстрелить из пушки — он всё равно не услышит.
Анна скользнула рассеянным взглядом по листкам, уселась вместе с мачехой на тахте и долго беседовала с ней. Ей не хотелось уходить. В душе она молила бога, чтобы открылась дверь и вошёл Бесики; при одной только мысли об этом сердце её начинало усиленно биться.
Тщательно осмотрев комнату Бесики, Анна убедилась, что незаметно проникнуть в неё нельзя.
Наконец Анна попрощалась с мачехой и отправилась домой. Она была теперь гораздо спокойней и принялась искать Тамару, чтобы перемолвиться с ней словом. Но Тамара, всегда весёлая и смешливая, теперь почему-то казалась огорчённой. Она полулежала в усталой позе на мягкой тахте. Анна ласково спросила племянницу о причине её грусти.
— Не знаю, почему, — ответила Тамара, — но у меня тяжело на сердце. Мне всё кажется, что теперь конец всему. До сих пор я была сама себе госпожа, а теперь…
— Ну что ты, милая моя! О чём тебе грустить? Ты уже не девочка. Детство у тебя было счастливое, и в девушках ты побыла сколько душе было угодно, а теперь, когда подоспела пора свить гнездо, выходишь за прекрасного человека. А что мне сказать? Я была ещё почти ребёнком — мне было всего четырнадцать лет, — когда меня выдали замуж, да ещё за человека, который был старше моего отца! А ты будешь в объятиях молодого, сильного, красивого, любящего тебя человека!
— Ах, Анна, стоит мне подумать об этом, как я вся дрожу от страха! Боже мой, он будет обнимать меня, целовать!..
— До чего ты наивна! А как же иначе?
Тамара умолкла и устремила испуганный взгляд в пространство. Анна с улыбкой глядела на племянницу… «Ах, дурочка, дурочка! — думала она. — Ты даже не умеешь насладиться своим счастьем. Отчего так несправедлива жизнь? Для одного счастье — запретный плод, а другому оно само плывёт в руки».
Анна посмотрела вокруг себя растерянным взором и зябко повела плечами.
— Тебе холодно? — спросила её Тамара.
— Нет… — Анна умолкла, потом рассмеялась, обняла Тамару за талию и прошептала ей на ухо: —Тебя греет весеннее солнце, девочка моя, а ко мне уже стучится зима… Вот мне и холодно.