— Опыт, длинною в жизнь, - улыбнулась она.
Расческа бы не помешала, но фен и вода сделали из нее человека. И она бы рассказала пару приемчиков, которых у каждой девушки имеется предостаточно, если бы ему только интересно было. Если бы с лица его не слетела всякая эмоция, когда он скучающим движением разблокировал телефон, лежащий на тумбочке. Если бы приподнятые уголки губ не застыли и не потянулись вниз. Наклон головы, плечи — вырубленные в камне линии.
— Плохие новости?
— Мелочи, - отрезал он, застыв изваянием.
Лиза растерла пальцы, словно отмывала от грязи без воды и прикусила щеку, несмело шагнув вперед.
— Это из больницы?
Макс сжал зубы и бросил погасший телефон на смятые простыни. Часы все еще расстегнуты, болтаются ремешками вокруг кисти, и он зло ухватил края, пытаясь застегнуть и одновременно свести концы с концами.
— Это от мамы? Ты... ты заедешь к ней? Можешь меня не отвозить, от больницы сама доберусь...
— Помолчи! - рыкнул он, - Помолчи, ладно?
Ведь у него в башке и так бомбит. Одновременно с двух сторон нажали клаксонами дребезжащего по рельсам поезда.
Ремешок выскользнула из пальцев. Макс, скривив верхнюю губу, брезгливо дернул рукой, принимаясь по-новой . Движение в границах бокового зрения — Князева подошла еще на метр, растирая плечо, словно раскалившее ему спину солнце, полыхающее прямо им в окно, согревало ее недостаточно.
— Я могу помочь с...
— Не можешь!
Отвали. Отступи. Не приближайся. Не делай ничего из того, что может развести похлеще алкоголя.
Ни прикосновения, ни взгляда этого всеобъемлющего, в котором увязнуть по горло, как само собой разумеющееся...
Окунул лицо в ладони, присаживая на край кровати. Матрац прогнулся под весом и мобильник скользнул, прилипнув к бедру.
- Да что она сделала такого непростительного?
Ничего из того, что могла бы сделать раньше. Сделать сейчас. Пить поменьше, дело себе найти. Писать мемуары, пироги помогать Марте выпекать. Не гнить изнутри и каждый раз вынуждать его это гнилье видеть. Не предавать. На играть на чувствах его... на последнем, не затертом до невидимости чувстве привязанности, какое испытывает всякий сопливец цепляясь за мамкин подол.
- Не имеет значения, - пробубнил под нос.
- Ну я же вижу, как ты места себе не находишь.
- Нихера подобного.
- Как взгляд постоянно на телефон бросаешь, не читаешь, но будто заранее знаешь, что там ничего хорошего не будет. Зубы сжимаешь, стоит замигать ему беззвучно. Ты в тот вечер, после больницы ко мне приехал, как в воду опущенный... да на тебе лица не было!
Макс резко развернулся, с раздутыми крыльями носа и бешено бьющей жилке на шее. Глаза серые, пронизывающе, что не стой она в некотором отдалении, поранилась бы, непременно.
- Я приехал, рассчитывая, что перепадет. И как видишь, сработало. Ты у нас падкая на всякого рода скорбных заморышей. Все что нужно - жалобно поскулить, и неприступная Князева в тот же момент раздвинула ноги. Видимо, свою роль я сыграл лучше, чем который год слюнявящий пятки, Звегинцов!
Выплюнул. Выдохнул. И отвернулся, увидев, как Лиза отшатнулась, точно от хлесткой пощечины.
Прикрыл глаза, сжимая дрожащие руки в замок.
Затряс коленкой от нетерпения... Вот сейчас. Через секунду. Шмотки только подцепит со стула и саданет дверью со всей силы. Чтоб ему в мозгах отдало. Чтоб ему пусто было.
Так привычно пусто. Умиротворительно спокойно.
Это... слишком. Все ворохом поднявшееся сильнее, чем он может вытерпеть.
Какое кому дело, что он с телефона глаз не сводит? Что ожидает всякий раз сообщения короткого и информативного. Судороги в непростительной близости к острым углам, в ванной, башкой об кафель и черепно-мозговая. Макс помнит картинки, он читал. И что ему смс Марты? Ковыряют нечто затягивающееся, только кровь зря переводят.
- Вот и сейчас, - раздался нерешительный голос за спиной. - Злишься, потому что правду тебе в лицо говорю...
Кровать пришла в движения, захрустели простыни позади.
- Какая тебе, нахер, разница? - проговорил он хрипло.
Руки тонкие, невесомые, погладили плечи, скользнули на грудь. И Мак едва смог удержаться что бы не зашипеть и не дернуться, как ошпаренный.
- Я переживаю... за тебя.
И он исдох.
Понадобилось несколько слов, чтоб мир кругом начал осыпаться. Тут черная черное пятнышко появилось. Там. На солнце. Ярком и горячем темная выемка в виде очертания опавшего пазла. А Князева и не замечала ничего. Ни рушившейся комнаты, ни пола, который и не пол уже, а разверзнутая жадная яма. Ладонь прижала к одной щеке, другую поцеловала. Мягко, коротко и нежно.