Она действительно выглядела лучше, и это, ко всем херам, неимоверно злило. Даже пропала болезненная худоба проступающая раньше глубокими чернеющими впадинами над ключицами. И ноги одутловатые, блестящие водянистой белой кожей стали обретать форму. Так, что резинка носков не смотрелась удавкой перетягивающей шею.
- Ты злишься.
Не вопрос, не утверждение - факт. А она что думала? Или Марта? Та самая, что зыркнула на него, будто он в чем виноват.
- Ты думала будет иначе?
Хотя это... как на дыбы вздернутым, как голым, без кожи пройти перед людьми. Он бы рад был, чтобы вся его семейка шла нахер широким увесистым шагом. Но толку то, если в тебя въедается это беззащитный взгляд?
- Я не надеялась, что ты вообще придёшь.
И вот он здесь, не так ли? Как подтверждением собственным слабостям, с которыми не в силах совладать. Показать засранца, показать безразличие... Ему раз плюнуть - не впервой. Но у него уже ребра ломит, когда мигает сообщение на дисплее. И он бы многое отдал, чтобы ничего не чувствовать, чтобы удалить не глядя, даже не читая первую цепочку слов в шапке. И не прикрывать глаза от облегчения, не увидев в них сухих констатаций официальных фактов, которые последовали бы, отдай мать Богу душу в стенах блевотной палаты.
- Не я сам, так Марта привела б меня, тыча ножом в бочину.
Мария улыбнулась. Грустной, тоскливой улыбкой, кинув взгляд на дверь. Оставила в покое цепочку на шее и погладила себя по плечу.
- Она переживает всем сердцем за близких людей, - проговорила она, шагнув к постели. - Ума не приложу, за что она считает меня таковой.
Кровать была идеально ровно заправлена, с небольшой ноткой надежды возложенной на золотистое покрывало, которое должно было разбавить убогую обстановку. Мать провела по нему рукой, прежде чем присесть на самый краюшек.
- Она все говорила, что ты придёшь, и что нам обязательно нужно поговорить. И я была твёрдо убеждена в своих способностях все объяснить. Но вот ты здесь и я понимаю, что десятки вариантов и отрепетированных речей звучали в голове куда лучше, я... - повернулась к нему полубоком, не решаясь посмотреть прямым взглядом. - Я бы хотела рассказать об отце...
- Да ты,блин, издеваешься. - простонал Макс, сминая затылком спинку кресла.
- Нет, послушай! У каждого из нас есть свои мотивы и они были у меня - сковала пальцами металлический ободок кровати и прикрыла глаза. - Я знаю, - сказала почти шёпотом, а потом уже громче. - Я прекрасно знаю, что я слабая. Никчемная и ведомая. Я всегда это знала. И я так боялась остаться на обочине жизни, потому что единственное, что я прекрасно в ней понимала, так это то, что я никогда с ней с не справлюсь своими силами. И тут появился твой отец. Который все мог решать сам. Полный амбиций, упертый, за что-то обозленный на эту самую жизнь, которая мне никак не удавалось. И я отдала ее ему в руки. А он и с ней справился легко. Мне оставалось только следовать. И я боялась, до дрожи боялась той мощи, что он набирал, подминая всех на своём пути, будто они были в чем виноваты перед ним. Может за бедность свою расплачивался, может у него тоже были страхи... Но так же я боялась внезапно оказаться за бортом. Ведь я бы захлебнулась, поверь, Максим, я бы захлебнулась!
- Ты и так, ма.. - Макс обвел взглядом комнату, предлагая матери сделать тоже самое. - Где ты сейчас? В каком состоянии?
Всхлип. Мать оказалась рядом и присела у ног.
Он от этого быстрого движения последние крохи самообладания растерял. Мышцы тела напряглись в безотчетном порыве сбросить ногу с ноги распростертой в расхлябанной позе, подскочить с места. Вынудить ее подняться, саму в кресло усадить. Но так и остался напряженным, задушенными в слюнявой попытке своей, продолжая сидеть, как на углях, уставившись на ее руку поверх своей. Сухую и теплую. Такую родную, что в глотке разом загорчило и воздух с сопением стал шнырять в отекшем носе.
- Ты мне не поверишь, я знаю... - мать умела говорить, как актрисы сороковых. И выглядеть при этом так же. Несколько по-королевски, несколько театрально. Будто не халат на ней, а платье с накрахмаленной юбкой, раскинутое у ног объемными складками. И не в больнице она, а на сцене, и почти так же правдиво пускала слезы на глаза, как и они. Так, что верилось. - Все, что я делала, я делала ради тебя.
Макс фыркнул и отвернулся.
- Нет, полсушай, - она настойчиво прислонила ладонь к его щеке и повернула обратно. - Ты гордый, я знаю... ты такой болезненно гордый, весь в отца. Конечно мы в этом виноваты, конечно. Я, что по беспомощности своей не имела право голоса, Саша... так он проявление нежности уже за слабость считает. Но это не значит, что я тебя не люблю, или что отец тебя не..