— Никогда не говори ничего о том, что не сможешь подтвердить на деле.
Повернув голову, одним броском послал свою игрушку другому, потерявшемуся под их злобными выбросами, ассистенту прямо под ноги.
— Ты. Вышел отсюда.
Третьекурсник взметнулся со своего места, держа в охапке расползавшееся добро. Немного напуганный и шокированный, он на ощупь отыскал ручку за спиной и прошмыгнул за дверь. Но Лиза уже не обратила на это внимания, в шоке уставившись на Самойлова.
— Ты что сейчас имел в виду? Будто я не устою перед тобой, что ли?
Парень перевёл взгляд с двери на неё, прошёлся им вдоль женского тела, поднялся с кресла, небрежным жестом поправляя полы пиджака, слегка отдернув их на плечах. Неспешной походкой, которая всегда заставляла её коленки трястись, прошел мимо неё, туда, где только что исчезла фигура другого парня. Щелчок. Что-то взорвалось в висках от этого звука, выбросив из организма все инстинкты, кроме страха.
— Самойлов… — настороженно. — Зачем ты замкнул дверь?
Широкие плечи развернулись к ней, шаг... ещё один... Желваки играли на челюстях. Девушка неосознанно отступила назад, моментально поняв, что в копчик упирается край кухонного стола, впиваясь в кожу, словно остриё шипа. Изнутри стала нарастать паника. Молчаливый Макс приближался к ней всё ближе, заставлял съёживаться всё её существо под пронзительными серыми глазами. Она вжалась ещё больше, пытаясь принять как можно более обтекающую форму, буквально наползая на столешницу. Низкий ядовитый голос растёкся в опустевшей комнате, как расплавленное железо:
— Стоит мне только пошевелить парочкой пальцев у тебя между ног, Князева, и ты сама выложишь мне все свои желания, — он стал напротив, поставив руки по обе стороны от её тела, наклонившись вперед и приблизив лицо вплотную. — Я это имел в виду.
Все мысли с треском вылетают из головы. Напрочь. В никуда. За сотню километров, подхватив способность дышать. Рёбра замирают, парализуя лёгкие, оставляя их без единого запаса живительного воздуха. В них проникает что-то совсем другое. Тягучее, вредное.
То, что душит. Его запах. Очень. Очень близко. Так, как никогда раньше. До вставших мелких волосков на затылке, до разбежавшихся мурашек по всему телу. Остаётся только считать оглушительные удары своего сердца и застыть статуэткой в ожидании.
— Моё желание — затянуть как можно крепче твой новомодный тоненьки галстук, — прошипела она ему в лицо. — Видишь, совсем не обязательно прикладывать усилия, так что отойди от меня.
А он не торопится. Поедая её бегающие обезумевшие зрачки своими. Прямыми. Спокойными. Возможно, это пустые угрозы; возможно, нет. Ничего нельзя прочитать по его лицу. Через бесконечно долгую минуту его взгляд сместился ниже, прошёлся по линии скулы к подбородку, губам, слегка раскрытым, ошеломляющим, зовущим, и как всегда оглушительным. Что он там ей говорил? Всё равно. Что он пытается доказать? И, главное, кому?
Плевать.
Сейчас. Если он сольётся с этой ситуации сейчас, будет позже разбивать кулаками стены. Он знал. Было дело — проходили. Плевать на всё и всех. И на неё, с её непредсказуемой реакцией тоже. Просто хочется сделать то, что всегда отрицал даже у себя в голове: провести рукой по шее, вверх, еле касаясь; так, чтоб чувствовать её замершее сердце, задрожавшие плечи, свои, пронзавшиеся током пальцы. Остановиться. Обхватить покрепче. Наклонить голову к ней, с придыханием, с обещанием, забыть это тут же, выйдя из кабинета. Его невесомые губы коснулись её слегка, приспосабливаясь. Она рефлекторно дернулась назад, но была удержана в неподвижности стальными мужскими пальцами. Не шелохнуться. Не протестовать.
Нет сил. Нет возможности. Остаётся только позволять впитывать губам эти чужие прикосновения. А обезумевшему внутреннему голосу валить вслед за мыслями. В неизвестность. Её глаза так и остались распахнутыми, когда он слегка отстранился, взяв двумя пальцами за подбородок, погладив большим нижнюю губу. Ухмыльнулся. Довольно. Предвкушая.
И в следующее мгновение она была поднята вверх, посажена на стол, с разведёнными коленями. Руки её, чтобы избежать падения откинулись назад, ища опоры. Юбка задралась, оголив ажурный край бежевых чулков, так, что его самоконтроль пошатнулся. Основательно.