Глава 11
Он всегда поражался способности профессора заставлять его делать то, чего и не собирался. Незаметно, исподтишка. Вот на тебя смотрит спокойный выдержанный взгляд из-под очков, а в следующую минуту ты бегаешь по залу как херов восторженный пес, выполняя команды.
Ладно. Он был должен.
Страпыгин никогда не отличался терпением к своим студентам. Либо ты делаешь работу, либо пошёл вон. И уже давно Макс заслуживал тяжелого жирного креста, что навсегда перечеркнёт ему будущее.
Однако раз за разом лимит позволенных ему ошибок увеличивался, но рос и долг. Так что сегодня он просто выдохнет.
Закончит рабочий день, притащится в свой номер и выдохнет. Потому что сегодня его не отпускала задушливая петля галстука, пока он сновал как заведённый с полной головой поручений.
И даже, если быть честным с самим собой, в нем поселилось легкое чувство удовлетворения. На несколько минут остановившись у колонны, вперив взгляд в рассеивающуюся толпу, почувствовал приятную усталость.
Другую.
Не ту, что давит на плечи стремясь втоптать тебя в землю. С которой он не расставался целую кучу времени. Другую. Приятно покалывающую между лопаток. Придающую странную лёгкость при шаге.
И это отвлекало. Вряд ли он часто будет пользоваться таким вариантом — работать до взмыленной пены — но это отвлекало. Не лезли в голову мысли о доме, о матери, об отце. За эти три дня он не вспоминал, что придётся вернуться и сквозь зубы терпеть их лица. Даже заносчивая зубрила так редко попадалась ему на глаза, что Макс почти забыл о ней.
И был тому рад.
Тот бред, что он творил, казался теперь из прошлой жизни. Всё вернулось на круги своя — пару взглядов, её будто испуганный отворот головы и всё. Ну, может, несколько фраз, и то про себя, не вслед. Да и Князева нашла себе новую подружку в лице того веснушистого пацана, неужели.
Единственное, что выдёргивало внимание — Ира. Осеннее обострение в потребности кого-нибудь придушить всеобъятной любовью.
Звонки, смс, постоянные разговоры о проведённом вместе времени.
Подошли сроки немного осадить разгоряченный пыл. Отпустить, пусть погуляет.
А потом она вернётся. Вся из себя холодная и такая расчетливая, словно нуждающаяся в нём столько же, сколько он в ней. Но по крайней мере с закрытым ртом.
И снова настанет время утопать. В не самых лучших номерах, под тяжелыми одеялами. Забываться, дыша разогретым, собственными телами, воздухом. В этом она не дурна. Умеет вырубить все щитки, зудящие в голове от напряжения. Так откровенно свободно смеяться над пошлой ерундой, тягучим потоком, льющимся с языка после спущенных сил.
Макс сделал всё по стандартам.
Недолгий разговор, возложение полной ответственности на себя и свой дурной характер, и она упорхнула. Адьёс, детка. До весны.
Было несколько вариантов её нового пристанища.
Макс довольно оскалился. Он надеялся, что им снова станет Звегинцов. На это стоило взглянуть. На Ирку, мудака и слепую дурёху — Князеву. Новая захватывающая мелодрама, сделайте звук погромче.
Не искушённый жизнью парень, со стойкой убежденность что всё приторно хорошее должно тянутся к приторно хорошему, трахаться с приторно хорошими и рожать таких же приторных детей. Пуд соли в его незрелом сознании в виде той, что знает, чего хочет, и как его использовать чтобы вернуть самооценку. Ну и конечно то самое приторно хорошее, разрывающееся между задродским воспитанием и желанием уже наконец-то кому-нибудь дать.
Мысль неосознанно грела самодовольной теплотой. Хер знает откуда взявшейся, и остающейся с ним до завершения бесконечного потока декламирующих.
И потом в номере простреливающие слова Кирилла в трубку, застрявшие в барабанной перепонке, словно муха в паутине — дико и противно жужжа.
— Так что, он теперь имеет обеих из твоих баб?
Самойлов сделал вид, что не расслышал.
Чувство собственности для него всегда оставалось лишь выражением. Набором пустых букв. Он дотрахивал собственную мачеху, до или после того, как отцовские пилюли взымали своё действие.
Было ровно.
Видел, как другие провожали взглядом Иркину задницу на треке. Смотрите, дрочите.
Ничто и никогда не подходило под определение «его». Такого не существовало в природе. Его семья, Его деньги, Его заслуги.
Не было такого.
Ирка? Нечто, что вовремя возникает под рукой. Князева?
Ха. Блять.
ХА.
Но муха, самозабвенно жужжащая в паутине, всё никак не хотела подыхать.
Это фраза вновь и вновь возникала на языке. Он пробовал её на вкус.
Один песок скрипел на зубах.
У него было три сигареты в пачке до завтрашнего утра и орущая на всю комнату музыка. Большего и не надо.