Самойлов перед ней пьян, груб, ленив и абсолютно раздавлен.
Здесь ли ему находится - прогибать телом пружины матраца или разбить головой лобовое стекло, перевернувшейся в кювете, машины. Лизе показалось, что ему в высшей степени все равно.
- Почему ты так много пьешь?
Вопрос задался сам собой. Как и уставший тон. И ноги согнулись в коленях, подкосившись от усталости. Лиза присела на единственный стул, с возможностью обзора зрителя в кинозале оглядев мужское тело.
Он ни двинулся, ни открыл глаза, лишь стало заметно насколько глубже вышел следующий вдох и ребра натянули ткань по бокам.
- У меня мать алкоголичка. Ты не знала? - голос тихий, но бодрый, даже веселый. Закрывающее глаза предплечье сползло на лоб и рухнуло на кровать. - Это наследственное.
Перекатил по постели голову. Видя, как Князева быстро сморгнула от неловкости и отвела глаза, злобно улыбнулся.
Что? Не нравятся некрасивые темы?
- А отец у меня знаешь кто? Диспотичный урод, что стремиться похоронить ее под фундаментом какой-нибудь психушки. Но ей же мало блять, ей бы слизывать след от его туфлей. Он, знаешь, смотрел мне в лицо, вот так, как я тебе сейчас и говорил таким тихим утвердительным тоном, что она сдохнет скоро. Сдохнет, как животное какое-то. Но, знаешь, - он приподнялся на локте, блестя глазами - это скорей всего чистая, до ебической скрипоты, правда!
Лиза смотрит на него, и он не понимает этот взгляд. Прямой и полный теплой влаги, в которую можно занырнуть и уйти на дно. Она вытягивает из него слова , будто фокусник из рукава - нескончаемую гирлянду связанных разноцветных платков. Хочется говорить, говорить, даже больше чем то, что знает Кирилл. Тот не смотрит ему в глаза, и в ответ не стремишься растечься теплой лужецей. Макс понимает только, что не хочет такого взгляда на себе. От него кожу бы снять и отбросить в сторону, как колючий шерстяной свитер. И что тогда останется? Черное, прогнившее нутро, рожденное от таких же прогнивших людей. И ей не составит труда увидеть. И ей, только бы смотреть. Нацепить на нос зелено-красные очки, ноги вытянуть.
- Да там печень наверное вот такая - он уже сидит на кровати и держит в руках увесистый невидимый предмет. Улыбка не верящая и натянутая - с мою голову.
Уши жжет, а слова острым болтом вкручиваются под ребра. Лиза отрицательно мотает головой и высокий хвост пружинит из стороны в сторону. Ее немигающий взгляд скрещивается в его задорным.
- Это не к чему.
- Она желтая - Макс дергает свисающую над тумбочкой цыпочку и торшер загорается солнечным светом. Ладонью указывает на светильник. Лучшего примера и не сыскать. И улыбается, улыбается, улыбается. - Как эта лампочка! Я тебе говорю, такая же...
От его выражения веселья на лице подташнивает. Такое выражение Лиза не вила ни разу. С таким, пожалуй, пистолет к виску прикладывают и нажимают на курок. Он продолжает говорить, что, мол, тут нет ничего зазорного, отец, он такой, правду-матку рубит - одно из качеств за которые мать его обожает до сих пор. Он и его рубит. Кулаком по лицу. И ее рубит. Хули?
- Большая фамилия- большая сила. - говорит и улыбка судорогой на лице.- А мать дура. Такая дура!
Скорее сердце, чем она сама, быстро молотя о ребра толкает к нему, и Лиза взметнувшись с места в одно мгновение оказывается возле него, цепко запечатав ему рот ладонью.
Тяжело дыша, почувствовала, как его глубокое дыхание защекотало пальцы.
В бездонном взгляде, смотрящем на нее бушует пламя. Она замирает от неожиданности, вглядываясь в размытые оттенки серого цвета. Там, за симметричными сложными узорами радужки скрывается такое простое, примитивное чувство. Теперь, с прикрытой нижней частью лица, когда не видно этой рваной трещины- улыбки, все ясно, как белый день.
В его взгляде боль.
Лиза делает судорожные вдох, разомкнув губы.
И Самойлов, кажется, понимает, что она увидела. Поднимает руку, со злостью хватает ее пальцы, отдирает от лица. Красные полосы на щеке быстро бледнеют вслед за исчезающей тенью руки и Лиза отчаянно пытается сдержать, бьющейся в горле, стон боли.