И сейчас Лизе до зуда в ногтях хотелось, чтоб так оно и было.
Её мозг снова отмечал решительную походку, высокую подтянутую фигуру, широкие плечи, обтянутые серым джемпером. Тёмные короткие волосы не прикрывали лоб, а пронзительно острые серые глаза, казалось, царапали кожу при одном только взгляде.
Ах да, в памяти всплыла его улыбка, которую он часто пускал в ход. Но сейчас её не было.
Губы плотно сжаты, брови нахмурены. Шёл, ни на кого не обращая внимания, погружённый в свои невесёлые мысли. И шёл прямо на неё.
— Ушла с дороги.
Лиза отступила ближе к стене, плотнее прижав конспекты. Повернула плечи, словно трёхметровой ширины коридора не достаточно, чтобы смогли разойтись два человека. Он не сбавил скорости, будучи уверенным, что она беспрекословно подчинится приказу, но практически пройдя мимо, неожиданно остановился. Его затылок двинулся так, как будто до слуха донеслись отдаленные, приглушенные звуки. Или одна вскользь замеченная деталь только сейчас дошла до сознания. Макс повернул голову.
Его замороженные глаза тронулись с мёртвой точки и прошлись по ней, ощупывая каждый сантиметр застывшего в напряжении тела.
На лице двинулся мускул, и губы медленно растянулись в усмешке.
— Вижу, ты решила поработать над собой. Скажи мне, выставленная напоказ часть твоих ляжек когда-нибудь до этого видела божий свет?
От такого тона всё холодело внутри. То ли из-за низкого баритона, то ли от постоянно пропитанных издёвкой слов. Невозможно предугадать, когда Самойлову взбредёт в голову признать её существование короткой, никчемной репликой. И потому всякий раз хочется скорее убежать и забиться в тёмную нору, чем разворачиваться, чувствуя спиной деревянную поверхность. Вздёргивать подбородок для уверенности и цедить сквозь зубы:
— Нет. Ведь по будням я предпочитаю носить монашескую рясу.
Макс осмотрел её, не убирая гадкую улыбку с лица. Тронув кончиком языка уголок рта, обернулся в конец коридора, куда направлялся и снова к ней.
Его рука поднялась и уперлась в стену рядом с её головой, отчего Лиза, испуганно проследила за этим движением метнувшимся взглядом. Парень подался вперёд, сократив расстояние между их лицами, так, что аромат мужского парфюма ударил ей в нос и еле слышно проговорил:
— Монашки… они всегда заводили меня в порнухе. Что насчёт того, чтобы насадить тебя, когда будешь читать вечерний молебен?
Шок в миндалевидных глазах заставил его челюсти резко сжаться. Самойлов, ты что несёшь? Он скрипнул зубами, осознавая полнейший бред собственных слов, и почти ожидаемо прочитал эмоцию отвращения на скульптурном лице.
— Ты мерзок, — прошипела Князева с таким выражением, будто видеть его было самым гадким на этой планете. — Ты иногда хоть сам слышишь, что говоришь?
Нет. Он не слышал.
Ничего не слышал. Глухонемые калеки более эффективный народ, чем он, на расстоянии в котором — можно поклясться — слышит биение маленького сердечка. Да Макс и не вспомнит, когда последний раз мог что-либо разобрать вокруг. Мутные пёстрые пятна, звуки голоса, его, или других. Посаженный под вакуумную крышку, вот кто он, когда девчонка в границах личного пространства.
Это происходит каждый раз.
Каждый. Грёбаный. Раз.
Он свихнувшийся параноик.
Выводит.
Она постоянно его этим выводит.
А Князева, собрав по крупицам разметавшуюся храбрость, отпихнула его руку и метнулась прочь, чуть ли не побежав в свою аудиторию.
Скатертью дорога.
— Максим, задержитесь на минутку, пожалуйста.
Самойлов приостановился, переключив своё внимание со спин, покидавших кабинет одногруппников, на мужчину лет пятидесяти, в строгом сером костюме поверх голубой рубашки. Он был достаточно статен, чтобы уметь правильно подать себя глуповатым и молодым студентам, не желающим добровольно отдавать своё внимание учёбе. Тёмные с проседью волосы придавали значимости его фигуре и вынуждали прислушиваться к сухим, набитым точечной информацией, лекциям. Он всегда носил прямоугольной формы очки и сейчас взирал поверх тонкой оправы, сидя за столом рядом с преподавательской трибуной, собирая с его поверхности листы и складывая их в оббитый коричневой кожей портфель.
— Я бы хотел с вами кое-что обсудить.
— Я весь во внимании, Павел Викторович, — лениво проговорил молодой человек.
Страпыгин, защёлкнув застежку, отложил сумку и, сцепив руки в замок, положил их на стол.