- А что, если и он?
Он подался вперед, и ее тень скрыла его от света торшера. Так же приподнялся на локте и стал идентичной копией ее позы. Близко. Настолько что захотелось отшатнутся, но задребежащая злость остановила на месте. Заслоненный, ему стало легче рассмотреть и глаза забегали по ее лицу, готовые уличить в самой безобидной лжи.
- Неужели? – тихо проговорил, и дыхание прошлось холодком по подбородку – Расскажи, с кем ты последний раз целовалась?
Лондон, столешница, и юбка съехала вверх, но все равно давит на бедрах. Воспоминания вспыхнули яркой искрой, и он заметил это, и не верящий смех заклокотал в самой груди.
- Только не говори, что со мной.
Она не скажет, скорее язык себе прикусит.
- С Димой.
Горит синим пламенем и злость, и детское желание доказать Самойлову…
Ошибка.
Все это.
- Блефуешь одной этой фразой. – И пламя это отражается в его глазах блеском.
Зрачки все бегают по ней, щупают. Здесь увидели ложь, на глаза- там увидели, в раздуваемых крыльях носа… Везде ложь, и ему как на ладони, и Макс улыбается, довольный своими находками.
- И где этот Дима сейчас?
А ей бы скрыться, отползти назад в панцирь, как столетней черепахе.
- Не его ли звонок ты игнорировала?
Аж челюсти в углах сводит от удовольствия. Максу и в самых решительных мыслях не представлялось. Князева в одной с ним постели и смотрит, как змеюкой ужаленная. Дима ей личная жизнь, как же. Этому лишь бы куда свой причиндал пристроить, а она тут его жизнью считает.
Дура.
И эта дура за неимением аргументов отодвигается… да… отстраняется от него. Взяла за уголок одеяло, из-за спины вытянула. И ноги собралась было спустить.
- Стоять! – рука сама вцепилась в ее локоть. Намертво.
Он ей еще не все доказал. Куда? Разобрались, вариантов нет. Разве что хохленыш этот.
Дернул и она упала обратно. Прямиком между подушек, как в ров. И свет теперь прямой линией косит округлый бугорок в белой наволочке с ее стороны, спотыкается на ее носе. На самом кончике. А потом освещает его плечо. И половину лица, нависшего над ней.
- Я не простушка – обижена и моргает часто. Он ей об одном, а она…
Так и есть простушка.
Пустышка. Что дети сосут и причмокивают. И погремушками звенят и Макс в этот момент слышит в голове грохот всех погремушек разом.
Наклоняется. И ныряет в темноту. В ее рот. И от напора голова проваливается глубже, а подушки разъезжаются в стороны.
Макс следом. За теплотой и мягкостью, словно собака за костью. Она не останавливает, ему кажется в движении обоюдном, когда он зажимает губами ее верхнюю губу, чуть натягивает, перед тем как отступить, она делает тоже с его нижней. Зацепляет при этом внутренней поверхностью жесткий ворс щетины над ямкой у подбородка, чуть всасывает и отступает. Следом язык. Расслабленным мягким кончиком, губы в губах, и он скользит изнутри, по слизистой и тонкой уздечке. Подушка третья о лоб, жмет на веки, а потому темнота всеобъемлющая. В темноте никто не увидит, как Макс переносит вес и упирается другим локтем в кровать. Нависает теперь по всей длине тела. Предплечья скрываются под упруго торчащими углами подушек, а пальцы зарываются в ее волосы. Фиксируют голову. Верхнюю губу тянет, и натягивается та самая уздечка, и языком по ней, как по обратной стороне ножа провести. Но ее губа быстро заканчивается. Влажная, юркнула обратно. А его нижняя осталась в плену ее рта, и тут хоть разорвись, что ему хочется больше.
Она не отпускает, посасывает, и воздуха в их рваном ущелье катастрофически не хватает. Макс тяжелый, давит весом, чувствует, как впивается пуговица в тазовые кости. Князева заерзала, и он помогает. Сдвинулся чуть вниз. Пуговица давит. Еще вниз. Губа выскользнула и ее губ. Он наклоняет ее голову чуть в бок и проваливается внутрь. Тазом - прямиком между разведенных ног, так, как на то уготовано природой, языком – в глубину рта. Князева стиснула ему бока коленями, от неожиданности ли или от грубого вторжения. Поздно. Он тут теперь полновластный хозяин и ему двигать языком одновременно движениям бедер. И эта глупая пуговица -оторви и выбрось, но тому мешает едва ощутимый привкус зубной пасты. Неуловимый. Расплывающейся, и Макс глубже проникает в рот. Губы раздвигаются шире у обоих и врезаются друг в друга натянутыми уголками.