Самойлов мерно пережевал, отпил глоточек кофе. Отложил ложку, оставив кисти на столе, по обе стороны тарелки:
— Мне говорили, что девочек обижать нельзя. Они слабее и все немного дуры. Но я особо не слушал.
Лиза одной рукой держала металлическую салфетницу, другой аккуратно поправляла заостренные кончики бумажного цветочка. Откинувшись на спинку стула, сосредоточенно следила за своими действиями, но при его словах остановилась, огляделась кругом и нарочито равнодушно повела плечом:
— Ты со мной ничего не сделаешь здесь.
— Но это не значит, что я бы не хотел.
Князевой нужно было бы испугаться. Вскрикнуть и забежать за какой угол. А она вся зарделась, и щеки, разве что на пару тонов светлее оранжевых салфеток, что поставила на место. В штанах как-то сразу теснеет, и Макс вспоминает, что утро дерьмовое выдалось, и солнце… гребаное солнце… но куда тут, когда она в толстовке натянутой по самые кончики пальцев, отставляет салфетницу, тупит взгляд и улыбка уголками губ роет ямочку на этих самых щечках.
О да, Князева. Читаешь мысли. Он бы мог кое-что сделать возле вон той квадратной колонны, или на барной стойке, за которой она ему номер не дала. Вытолкать бы всех за дверь, а дальше всего то и нужно: игристое пойло, Князева и горизонтальная поверхность.
— Пошли.
Макс поднялся, подхватил куртку со спинки диванчика и в три глотка допил кофе. Князева, скинула ногу, поджатую под себя, выпрямилась на стуле и поспешно принялась гладить волосы и висячие пряди вроде как в хвост подбирать, но вид оставался один — она была в постели. Совсем недавно. С ним. Засос об этом кричал окружающим. И поторопив ее, легонько, потянув плечо толстовки:
— Давай, шустрей — Макс повиновался безбашенному порыву и пропустил ее вперед, семенящую к выходу. Коснулся пальцами спины — мазнул подушечками по ткани — ей и не заметить, зато заметил рабочий, провожающий взглядом, и того достаточно.
— Ты поведешь.
На улице прохладней, чем было под лупой витринных стекол, Макс кинул ей ключи и натянул куртку. Лиза словила рефлекторно, твердый металл ударил по пальцам.
— Ты уверен?
— Мне перегаром дыхнуть?
Девушка чуть сжала ключи в руке и обошла кругом машину. Ноги начинала бить легкая дрожь от примерного подсчета, во сколько обойдется ее малейшая ошибка. Кинула рюкзак на заднее сидение, одернула себя. Она водит машину Дианы и ничего. Но… это Самойлова. Черная, блестящая, рядом с которой отчетливо чувствуется невидимая грязь под ногтями и заусенец кое-где.
— Ты там скоро? — он на пассажирском кресле развалился, будто в шезлонге, нацепил на нос квадратные темные очки, и сердце Лизы пропустило удар. Симпатичный, зараза. — Не парься, у меня открытая страховка.
Салон, мягкость кожи, девушка любовно погладила руль ладонями. Она далеко не профессионал и не поклонник машин, относилась к ним как к удобству современного мира, и марок не знала, да и дорогую от ультра дорогой мало отличала, и не было нужды. Унитазы они тоже для удобства, но какая кому разница будет он обычный или золотой, предназначение одно.
А здесь, внутри, когда ты плывешь по дороге, и, кажется, каждый изгиб лепил мастер под твои руки…
— Хватит трогать тут все, — бурчит Самойлов. — Машина вскипит.
Он то уже вскипел.
Князева отдергивает руку от панели, чуть ерзает на месте, кинув на него веселый взгляд.
— Как тебе, что женщина за рулем твоей машины? — у нее, кажется, поднялось настроение, она будто и не спала всего четыре часа, уставшая, после работы, и с каждой улицей оно все выше. — Папа меня до последнего учить не хотел, он один из тех… знаешь, обезьяна там с гранатой. Это у него по молодости пошло, когда он маме дал на мотоцикле погонять, а она его в реке утопила. Мои родители в деревне жили тогда.
— Понимающий мужик, твой отец, — Князева на водительском кресле … да пристрелите его кто-нибудь! Сиди и смотри всю дорогу на ее улыбку.
— Но потом он сдался. Мама насела на него, что девушкам в современном мире никак без водительских прав. Мама умеет наседать. В этом собственно и причина, что… — скосила на него глаза, закусила щеку, — что я хорошо учусь… — за темными стеклами очков не прочитать ни одну эмоцию, и разговаривать с ним проще, будто с роботом. Неодушевленным. Или с мишкой, рыжеватым и с вьющейся шерстью. С игрушками она в детстве не спала, держала их напротив кровати и долго смотрела в глаза-пуговки перед сном, и, казалось, многое эти пуговицы понимают. — По-другому и не могло быть.