— Тебя что, пороли?
— Нет! Что ты, нет! — фыркнула и снова взглянула коротко. — Меня бить не надо и запугать можно, — улыбнулась, погружаясь в воспоминания. — Мама не злой тюремный надсмотрщик, но учиться хорошо я была обязана. С детства так. Бывало это тяжело, было и скучно, а потом вошло в привычку. Полезную привычку, надо сказать. Однажды я шла домой, в классе пятом, как сейчас помню. Зареванная вся, кругом тополя, помнишь тополя то? Глубокая осень, я в шапке, в шарфе. Перед глазами так и прыгают два пушистых шарика на концах того розового шарфа, а под ногами листва пожухлая, целый пласт. Годами собирался, там копни, и уголь найдешь, наверное. Так вот, иду и резиновыми сапогами ковыряю эту листву, не иду — тащусь. Домой неохота — в портфеле тройка по диктанту. Я и сама не понимала, как оно вышло, но не суть… Я представила, как мама глянет — молча, щеки напрягутся… Реву, сморкаюсь в этот шарф… стыдно и жопа жим- жим. И клянусь самозабвенно, да чтоб своих детей я, да за тройки ругала, да никогда такого не будет, — рассмеялась тихо, перестроилась в другой ряд. Машина под ее руками такая же покорная, как и он в своем желании остаться слушателем. — Сейчас я понимаю, что не вредно и поругать разок другой, по попе там… шлепнуть, — и опять взглянула на него, и настолько игривый был этот взгляд, насколько заразна ее улыбка.
Макс, упираясь локтем в дверцу, почесал пальцами щетину на шее. Вытянул ее, поджал подбородок, чтоб ответная улыбка не выплеснулась наружу.
— Считаешь, я «недовоспитанный»?
— «Доброе утро» ты не сказал.
— И по попке меня надо шлепать?
— Разок другой не помешает.
Он кивнул.
И отвернулся к окну.
На улице солнце, но холодное, не греет. Скоро будет настоящая осень и да, он помнил те тополя. Они росли по обе стороны дороги от школы, и по лету пух этот гребаный забивался в носы и уши, в форточки лез, летал по коридорам. И вся школа делилась на тех, кто ходил по асфальту, и тех, кто шел наперерез, топча извилистые тропы меж стволов деревьев.
Он вот по асфальту.
Князева нет. И зимой он ей за пазуху снежки кидал вслед, а она пряталась за тополями.
— Их не спилили еще?
— Нет.
На парковке института народу не было. Хоть можно было отдать должное Князевой, проснулись они рано, но он ей не дал ни единого шанса доказать, что оказаться на учебе к первой паре — есть какой-то смысл. Потому прибыли они к ее завершению, а может и к перемене, но народ уже не хотел показывать носа на улицы. Кое-кто шел в куртках, ветровках. Уборщик, расчесывающий пластмассовой щеткой плитку у входа, был в теплой жилетке, а вот Князева — нет.
Самойлов хмуро оглядел ее одежду, но все же отвернулся. Не свою куртку же ей протягивать, посмотрит, как на умалишенного. На ней все еще надета его футболка, режет белой полосой нижние границы карманов джинс. Этого достаточно.
Но у него волосы на затылке встали дыбом, когда холодные пальцы, коснулись его, отдавая ключи. За спинами мигнула сигнализация, а она:
— Чего ты так смотришь?
— У тебя руки холодные.
Этот факт ей до одного места, потому как закинула рюкзак на плечо и направилась к парадному входу.
— Они всегда у меня такие.
Всегда, так всегда. Не его проблема. И щеки красные, покусанные морозом, хотя прошли метров пятьдесят.
Вот ступеньки, и все отчетливей слышен шершавый звук метлы, который множится под крышей, посаженной на колонны над входом. Слышен каждый скребок и покашливание уборщика в кулак. Противный скрежет петель высоких дубовых дверей — кто-то вышел из помещения — эти петли при царях служили, но теперь проржавели и раскрывались с трудом. Князевой придется приложить усилия, чтобы скрыться из виду. И от него. Хорошо бы…
— Слушай, — Князева вздрогнула, когда он подтянул ее подмышку. Он же это из-за холода, осень скоро. Но она притихла, приостановилась даже. И он вместе с ней. Подняла к нему лицо и вот оно… согревай дыханием — не хочу. — У подруги твоей, когда следующий перепихон?
Резко отвернулась, уставившись перед собой, куда-то в его свитер, а потом и вовсе на уборщика. Самойлов досадно скривился над ее макушкой. Не так разговоры начинают.
— Я хотел сказать… — перед глазами мелькнула знакомая картинка. Серое пальто ниже колен. До боли знакомое, и сердце начинает молотить у самого горла. Пальтишко это (или точная копия такого) носилось и осенью и весной застегнутым или нараспашку. И при каждом шаге уголки полов подбивались ногами, и показывалась яркая золото-шоколадная подкладка. — А ну-ка вали отсюда…
Взгляд Князевой опять взметнулось вверх, на него. Но Макс как загипнотизированный следил за приближением отца. Еще один человек с ним, держится за левым плечом, и Макс его видел пару раз, может один из офисных верзил и следы кулаков этого типа еще долго хранила его кожа, или кто-то работающий на территории дома, но лицо это было неподвижным и абсолютно бесстрастным.
Девчонка в его руках хотела обернуться, дуреха, но он не дал. Крепко сжал плечо, что она поморщилась, и прорычал ей в лицо.
— Я тебе сказал — вали на пару, заколебала тереться тут, — и подтолкнул к дверям большим и тяжелым, которые надежно спрячут ее от посторонних глаз. Она всего лишь девка, отец знает, таких у него несколько, и лучше бы Князевой оставаться образом. Без лица и имени.
У него же, падла, чуйка. Александр Самойлов такие вещи за версту унюхивал, где чьи слабости, чем можно манипулировать. Он в девяностые конкурентов с семьями, как орехи щелкал. Детей выгоняли из школ, неуместных родителей — с работ, ломались частные малые предприятия, люди оставались на улицах или… только, стоя перед возможностью оказаться ни с чем, шли на уступки. И не дай Бог он решит… вот только подумает… У Макса нет никого, кроме матери, за кого он ляжет под рельсы. И той хватает.
— Батюшки! Какие люди! — громкий возглас эхом прозвенел под крышей, отчего дворник оторвал свое внимание от метлы и едва успел убраться с дороги шедших на него людей в однотонных отшлифованных одеждах. — Ректор то в курсе, что вы его осчастливить собрались своим прибытием?
— Макс засунул руки в карманы и, переминаясь с пятки на носок, восторженно сжал плечи. — От радости обоссытся, наверное!
— Закрой свой поганый рот, — Самойлов-старший прошипел с расстояния в несколько шагов. Морщины, оттененные утренним солнцем, искривили лицо на скулах и лбу. В делах с ректором начался небольшой разлад, около месяца назад. По крайней мере, Максу удалось об этом узнать примерно в это время. Четко отработанная система дала трещину и по какой-то причине институтские деньги, шедшие за границу людям, отвечающим за доставку машин, по ту ее сторону, поступали не в полном объеме. Либо ректор хотел отойти от дел, либо решил, что хватит брать риски только на себя, но его улыбающаяся физиономия, по которой можно было предугадать появление Самойлова-старшего, уже не оббивала институтские пороги. — Ты где опять шлялся? — верзила остановился ровно на том же расстоянии от хозяина, на котором шел. Отец пробежался по нему взглядом, посмотрел на часы и скривился.
— Искал причины, как можно, дольше не появляться дома, — парень щелкнул пальцем, веселая улыбка, веселый тон, а сердце отсчитает секунды, которые понадобятся Князевой затеряться в бесчисленных коридорах здания. — Было весело, кстати.
— С этой?
— С этой, — ответил сын на кивок головы. — И еще со многими. У одной причины были такие… знаешь, основания, веские, — руки поднял, жестами дорисовав воображаемую грудь. — С татушками вот здесь, ты попробуй, в ваше время татушек не было. А другая, рыжая причина, та вообще, наверное, еду может, не пережёвывая, глотать. Понимаешь? Глотать… Вот возьми эклер с белыми сливками и в глотку протолкни, так и не подавится вовсе.
— Хватит, — сухая рука у его лица и отец прикрывает глаза на мгновение. Потом дает знак своему, верзила идет и открывает дверь. Максу приходится выдержать доскональный взгляд, а потом тяжелый вздох, который говорит о том, что разговор окончен. — Поговорим дома.
Уходит.
Парень поворачивается спиной к зданию и с силой умывает лицо ладонью.
Отличное начало отличного дня.