Вот так, на паре, с локтем на столе, бегая глазами по строчкам, покрутит ручку в руке. Взглянет на лектора, опять на конспекты. Наклонит голову к плечу и придет в себя, уже когда синий колпачок легонько царапает кожу шеи.
Только в такие моменты позволяла себе злиться. Отдергивала руку, сжимала зубы.
В остальные — нет. Если только позволит себе, чем же она будет отличаться от тех, кого жалела? Вон той, что когда-то обнимала Самойлова на капоте Дианиной машины, и Лиза закатывала глаза, и ждала, когда уйдут. Чем она отличается от этой, смотрящей издалека грустным взглядом, девушки.
Ничем.
К собственному парализующему страху поняла, что ничем.
И не дождь. И не туман. Морось. Промозглая погода, и миллионы мелких капель, словно зависли в воздухе. Лиза шла, и они разбивались о куртку, разлетаясь в стороны, оседали на волосах.
Впервые за долгое время Самойлов оказался близок, на расстоянии с которого можно разобрать цвет его глаз. Она почти задохнулась. Схватила от неожиданности слишком много сырого воздуха и едва не разразилась кашлем.
Среди лабиринтных ходов парковки, ему ничего другого не оставалось, как приостановиться в метре от нее, засунув руки в карманы по самые кисти. Прячась от холода, прижимал локти близко к телу, и щурился, пытаясь разглядеть дорогу за постоянно попадающими каплями на лицо.
Она замерла. Не смогла сделать ни шага, ни вздоха, даже поднять лицо от потемневшего асфальта и пары серых ботинок.
Вот сейчас.
Он никогда не упускал шанса ее задеть.
Такого откровенного, услужливо подсунутого ему под нос шанса.
Резкой едкой шуточкой вспомнит о ее существовании, разобьет зародившуюся и разжившуюся в сознании уверенность, будто они и не были знакомы никогда.
На лице почувствовала покалывание: от брови, на щеке, губах. Понадеялась, что это его взгляд скользит по ней, и он обязательно зацепиться за какую мелочь. Прибитые дождем волосы, распахнутую куртку.
Обязательно.
— Привет… — прошептали ее губы, когда услышала шаги уже позади себя.
Лиза прикрыла глаза, выдохнула. Качнуло в сторону и пришлось пальцами коснуться стекла стоящей рядом машины.
Влетела в квартиру на всех парах. Не обращая внимания на поднятые недоуменное лицо и мохнатую мордаху, рванула в свою комнату, оставаясь равнодушной, где в конечном итоге окажется ветровка: на вешалке или соскользнет на пол, оставив печать мокрого следа.
Уединившись в комнате, свалила сумку у стола, стянула вязаный свитер, неприятно влажный от, зарядившего на весь день дождя. Рукава растягивались, горловина цеплялась, раздражая колючими ворсинками подбородок, щеки. Лиза не удержавшись, возмущенно фыркнула прямо в растянутые, сминающие губы петли.
Это ж надо.
Мимо прошел.
Вышколил больной от усталой раздражительности мозг, как собаку, пускающую слюни при включенной лампе. Что нужно сжаться, навострить внимание, ибо Самойлов обязательно кольнет, глянет, сотрет в порошок приподнятое настроение, оказавшись в радиусе пяти метров.
Тренировал в ней рефлекс с девятого класса.
И прошел мимо.
А она, как шавка с полной пастью слюней, которой обещали кинуть кусок, чтоб не голодала, ослепили светом и оставили одну.
— Можно? — Диана робко постучала, заглядывая в приоткрытую дверь.
Князева подмяв под живот подушку, не отрывала взгляда от косых размывающихся линий на окне. Скребла ногтем по наволочке и звук выходил до того раздражительным, что сводило зубы.
— Диан, как ты думаешь… — благо подруга не была высокого мнения о мужчинах. Лизе так и не удалось выяснить виной ли горький опыт или внимательное наблюдение за окружающими, но она всегда утверждала, что мужчины нужны не на йоту больше, чем женщины им.
«У меня есть квартира, работа, машина, возможно, будет бизнес. А захочу родить, всего делов, что найти биологический материал на пару ночей.»
Но глядя иной раз, как мама любовно пригладит лацкан пиджака отцу перед работой, а тот без слов, заученным движением, расстегнет ей ремень безопасности в машине, потому как уже лет двадцать знает, что она не наловчилась делать это с первого раза, Лиза всем сердцем желала никогда не согласится с Дианой окончательно.