За раскидистой яблоней Макс повернул, и пока Лиза озиралась по сторонам, пояснил:
- Нужно доставить нашего Карлсона на крышу.
Как к себе домой, подъехал под самое крыльцо. Их встретил двухэтажный спящий дом с темными окнами. Ей было велено искать ключ под горшком на веранде, а Макс растормошил Кирилла и тот вывалился из машины, как игрушка на пружине из сюрприз-подарка. Пошатываясь. Качаясь на ногах. Он может понимал, что оказался дома, потому просыпаться окончательно не собирался. Даже не поднимая веки, пошел вперед, и руки вдоль тела болтались без дела.
Но когда чуть не протаранил носом бетонный цоколь дома, был подхвачен Самойловым.
- Открывай.
Лиза завозилась у дверей, подсвечивая себе телефоном, долго искала выключатель. Комната озарилась светом, когда Макс был уже на пол пути к здоровенному дивану с раненным солдатом на плече.
- Ого, на нем, наверное, человек десять уместиться, – парень сбросил друга, как мешок картошкой и обернулся к ней. Лиза подошла со спины и потрепала жесткий материал подлокотников, словно любимую собаку. Да, этот диван терло большое количество задниц. На него было пролито пиво, и опрокинуты угли кальяна. Кое-где помят, но любим всеми.
Кирилл завертелся, зарываясь головой в подушки и вытягивая ноги. Князева взяла с соседнего кресла плед и укрыла его до подбородка.
Наглый пьяница заурчал от удовольствия и даже приоткрыл глаз.
- Мм-м, – будто мороженное лизнул и дал растаять на языке. – Принцесса…- растянул лыбу в ответ на засветившиеся весельем девичьи глаза. – Какая ты добренькая… - потянулся, вздохнул глубоко-глубоко и резко выдохнул, опав и замерев в позе, в которой, небось, проспит до утра. – А ты говорил, ненавидишь ее..зря.
И закрыл глаза.
Девчонка дернулась. Из рук выпал плед, который она заботливо утрамбовывала алкоголику под бока. Самойлов мог поклясться, что его мозг пошел на перезагрузку, оттого столь можно рассмотреть, как замедленно стекает ее улыбка с лица, как разглаживаются черты, застывая плотной восковой маской.
- Князева?
Глянула затравленно. Большими, влажными глазами. Не на него – примерно туда где он стоял.
- Я, пожалуй, пойду.
Металл холодный и если крепче сжать челюсти, яснее чувствуется на языке.
Крючок, которым потянули, и Макс сейчас начнет биться, открывая и закрывая немой рот.
А вот хрен.
Она, что, этого ждет? Будто ему вздумается оправдаться? Не было такого, сказать? Да вот же, на диване для десятка задниц…
Князева обошла полукругом, направилась к двери. Тоненькая, прямая веточка. Хрустнуть бы пополам. Сровнялась с ним и вот пройдет обратно за спину и скроется за дверью.
Если не повернуть шею, можно не увидеть, как темнота проглотит ее фигуру. Если не оборачиваться, можно не заметить растерянности на ее лицо. Такой, будто он взял, окунул ее в прорубь и поставил снова здесь, посреди гостинной. А она дрожит, пытается переступать заледеневшими ногами.
Он все же обернулся.
- Куда собралась? – схватил за локоть.
Макс ошибся.
Да, дрожали ноги и выражение лица чудаковатое, но стоило ей взглянуть на его руку, как вспыхнула злость в зеленых глазах. И не будь он уверен, что прав (многое было сказано и многое было правдой, так что ж теперь сбегать, как последней крысе?) эта сама рука покрылась бы пламенем, будто бензином облитая.
Но тогда откуда взяться яростному рывку, с которым Князева высвободилась? Да еще дверному хлопку, что зазвенел в ушах.
Макс пытался глубоко вдохнуть и зубы стиснуть. Помогало, когда рожа папани противно улыбалась, когда подрезал лихач по обочине в пробке. Звездодельный психолог советовал ему делать это, улыбаясь в тридцать два зуба с глянцевого листка брошюры, которую парень прочел в комнате ожидания, пока мать за стенкой проходила очередной псевдо-курс.
Но вот сейчас помощи от этого не больше, чем иголкой воздушный шарик поцеловать.
Лиза обернулась, когда услышала, грохот парадной двери. Рефлекторно ускорила шаг. Ночной воздух приятно холодил горячее лицо, и глаза высохли так же быстро, как намокли.
Хватит с нее.
Она такая недалекая, раз разозлилась на его молчание на парковке. Да это подарок! Она может вернуться к прежней загнанной жизни и ее никто не кольнет, не пырнет кривой засохшей палкой, какой тычат дети в лягушек, чтоб проверить сдохли те или уснули, пригретые солнцем. Никому и дела до нее не будет, потому что.. ненавидят.