- Как так?
Чтобы оказаться в белоснежной гостиной, от которой чувствовался холод только потому что, глядя на потолок, невозможно не представить, как на такой высоте не дуют ветра. Разбавить блестящую, некую музейную обстановку стоящей торчком майкой, с помятым следом от фартука и пропахшей кислым запахом пива, прогорклым маслицем с кухни, где поджаривали котлеты для бюргеров, что шипели на плите, плевались в стороны и каждый со смены по очереди хватал их горячими, ели успевая проглотить, пока готовился очередной заказ.
- О таком предупреждают.
- Князева, это всего лишь моя мать.
Слабая. Потерянная. Которая раньше могла принять десяток гостей, уделить каждому внимание, его занять, чтоб не мешался серьезным людям под ногами.
Алкоголичка.
Он рассказывал.
Глядя на вспухнувшие круги под глазами, на шарики суставов - редкие бусины на нитях рук, Князевой легко догадаться об этом.
И ей, кажется, легче не отвести взгляд, чем ему.
Переживает о внешнем виде?
Соринки с колен стряхивает, расправляет майку, пощипав пальцами плечики.
Не охота думать о напрягшемся животе и завертевшемся чувстве неловкости.
Последний раз подобное было, когда домой поделку принес. Сопливый юнец с ожогом на запястье и запахом гари на языке. Дощечка с выжженной надписью в портфеле, кривоватой и не яркой, в честь восьмого марта или чего еще в школах за повод просидеть неделю в пыльном кабинете трудовика.
А сейчас мать воспрянувшая, со вспыхнувшим огоньком интереса встретила девчонку в своем доме.
Просто девчонку, жмущуюся к его бочине.
И снова то чувство...
Вот, что я принес, ма...красиво?
Красивая.
И шея тонкая.
- Расслабься.
Самойлов потянулся и уткнулся носом в эту шею. Потерся холодным кончиком, коснулся кожи губами, предварительно захватив ее кулачки свободной рукой.
-Прекрати, - прошептала она, попыталась вывернуть руки и оттолкнуть. Его мать, в другой комнате, даже не за дверью. А ему и силы перекладывать не нужно, чтобы удержать.
Протес слабый, нерасторопный. Но мать же...
Макс только промычал отрицательно и это эхом провибрировалось на коже. Губы оставляют чуть влажный след и идут тем же путем, что и палец.
Лиза заерзала, закрутила головой, и всего-то, почесалась ухом о щетину.
- Нельзя же так.
А что делать, если хочется?
Затихла, смолкла, наконец. И удобней подставила шею, бессознательно цепляясь за его пальцы. Потянулась.
За мужским ртом, скользнувшем за ухо, нашедшем маленькую впадинку, лизнув которую, ощутилось легкое онемение и терпкость.
Сюда брызнули духами утром.
Или перед уходом с работы забежала за вещичками, покопалась в своем бездонном рюкзаке, надушилась, прежде чем к нему выйти?
Загадка, на которую он предпочтет свой ответ.
-Ужин готов.
Мать сделала вид, что не заметила.
Да и чего такого, подумаешь, на ухо нашептывал. Он девушек любил, матери ли не знать, и оторвать взгляд от растерянной Князевой не мог. Она на взводе, он же видит. Как дрожат пальцы и бегает взгляд. Не хотел упустить ни одного движения. Видимо не понимает, что с ней происходит.
- Мы, пожалуй, пойдем, ма.
- Но...
- Лиза после работы, - поднялся с дивана, подхватив Князеву. - Завтра у меня дела...
- Марта уже накрывает стол.
- Передай мои извинения, - и уволок девчонку, успевшую вежливо бросить:
- До свидания, Мария Сергеевна.
Путь до ее дома показался выматывающим. Изнуряющим. На светофорах то и делал, что косился, и не удержавшись все же прошелся по ее ноге, обвел коленку, прочесав ладонью по внутренней стороне. Она схватила его руку сжала - думала отстранить- переплелись пальцы... на том и все.
Была б здесь, кто другая, он бы знал куда свернуть. Да и девка бы не терялась, подыграла.
Но с этой...
Темный двор и тишина.
Припарковался, заглушил машину. Повернулся к ней, сказать было: лети, птичка, в свое гнездо, но был встречен на половине пути. Ее губами. Прижатыми с лету. Обхватила ладошкой его щеку и подалась всем телом навстречу. На ощупь, не с первого раза, отстегнула ремень, со скользящим звуком съехавший с ее плеча, так похожим на расстегивающуюся ширинку, что в голове словно черту провели. Вот был здравый смысл, а вот его нет и ты за гранью, Самойлов.
А она пылала. Жаром была наполнена каждая клеточка. Хотелось выплеснуть, поделиться иначе, казалось, сгорит изнутри. И Максим будто знал, что делать. Потянул на себя, пока она полностью не привстала с сидения, подхватил под ягодицы вынимая из ячейки пассажирского места. Не разрывая поцелуй. Дотягиваясь до нее, вытянув шею и для опоры ничего не оставалось, ухватилась за его плечи. Почувствовала, как мужская ладонь скользнула вниз, под коленку, настойчиво утрамбовывая между водительским креслом и дверцей, а после перехватив выше, со спины у основания шеи, Макс резким мощным движением дернул вниз. Колени разъехались и она приземлилась на его бедра.
Правую ногу зажимало плотно, левая, уперлась голенью в рычаг коробки передач. Зашуршали вещи - ее пальто, скользнувшее по рулю и на подножий коврик. Кожаная куртка, отшвырнутая назад. В движениях губ появился животный голод. Ей было мало, что она чувствовала плотность между швом джинс, что Макс упорно сминал ягодицы, наверняка раскрасневшиеся, то и дело попадая пальцем за оттопыренный пояс на пояснице. Жар требовал выхода.
Она выворачивалась, приподнималась и оседала на его коленях, скользя макушкой по кожаной обивке крыши и волос цеплялся, коротко тянулся до легкой боли у корней.
Он же оторвался от ее губ и уже свободно прижался к шее, не думая, что им помешают, выпирающей, из-за запрокинутой головы, трахеи. Поймал кончик хвоста, щекочущий ему ладонь и сильнее потянул вниз. В горле запершило от нажима, выдох вышел у нее скрипучий. Макс скользнул дальше и она поднялась выше, давая возможность припасть к ключице. Удерживая ее волосы одной рукой, другую оторвал от ягодицы и смяв майку спереди в кулак, потянул, обнажая девичий живот и волнистую кромку лифчика.
Чертыхнулся под нос, чуть припустил обратно, подцепил пальцем плотный шов между косточками и снова вверх. Молочные, белесые в темноте груди пружинисто оголились. И под испуганный женский вдох он ухватил сосок губами. Отпустил волосы, освободил ладони, чтобы сжать округлые полушария. Ощутимо. Приплюснув идеальную форму, услышав наверху втянувшийся сквозь зубы воздух.
Невероятные, нахлынувшие потоки чувствовались изнутри, словно сама лава, бурля, поднималась до земляной коры.
Чтобы не потерять равновесие Лиза ухватилась за его затылок. Жесткий, коротко подстриженный волос, заколол между пальцев.
Нестерпимое пекло. И нет выхода. Только нарастание с каждым движением его губ. Мужской затылок ходит ходуном под рукой, в своем, отточенном до совершенства ритме.
Лиза уперлась в плечо, то ли желая оттолкнуться, и может тогда ей станет легче, то ли удержаться. А Максу это не понравилось. Была боль на грани удовольствия - его сжатые ладони на ее груди и, практически, полное ощущение подчинения. Кукла в руках кукловода, которую потянули за ниточки - наклонили к себе, иначе боль... или все же удовольствие... завладели губами в изнуряющем поцелуе.
- Ты же знаешь, чем это заканчивается? - ей не узнать этот голос.
Тяжелый. Пропитанный. Как и запотевшие стекла.
Нет.
Не смогла выговорить, только замотала головой, рассматривая блики в его глазах совсем-совсем рядом. Так, что нос, трется о кончик носа.
- Первый раз не стоит делать этого в машине, - сказал с сожалением. Надавил большими пальцами на соски и они полностью скрылись в мягкости грудей.
Она не хочет первого раза, и машины, она просто хочет, чтобы это продолжилось.
Но Макс непоколебим.
Отстранил, поправил одежду.
Щелкнул по носу, как когда то в Лондоне, оставив ее, еле держащуюся на ногах у дверей подъезда:
- Увидимся,- кинул на прощание и слишком поспешно скрылся из виду.
Слишком.