- В тот раз, ты меня вышвырнул в коридор, - сказала она, приложив трубку к губам.
- В этот раз, я не повторю подобного.
Множество. Целая бездна различных вариантов, чего он мог бы сделать с ней в постели того отеля. Ему цветастого словарного запаса не хватит описать. Он не Кирилл. Тот на язык подвешенный, развлекает девчонку с легкостью дыма, что пускает в потолок. Оно смеется. Сначала беззвучно, прикрываясь ладошкой, потом открыто, делая третью по счету тягу...четвертую? Макс подал знак, почесав воздух кончиками пальцев под подбородком. Кирилл глаза закатил. С ловкостью фокусника высвободил из женских рук трубку, заменил ее на скрученный из салфетки тюльпан. Оригами одно из множества его бесполезных талантов, что находит свое применение в самых неожиданных местах. Пацаном девственность потерял всего лишь смастерив девушке лебедя под уплывающие краски перламутрового заката. Кто бы мог подумать...
Гул голосов возрос под заезженный ритмичный трек. Танцпол оживился, разросся, потянулся вверх десятком рук. Девчонки за их столом тоже повскакивали, даже решили потянуть своих парней за собой- гиблое дело.
Его уговаривать не надо.
Он это умел.
Двигаться с девушкой в одном ритме, кожей ощущать трение горячих тел. Тот же петтинг через призму, одобренного обществом действа.
Они с Князевой в момент были среди разогретого народа. В сутолоке, в хаотичном движении людей, что как пузыри в том коктейле стремились поскорее всплыть на поверхность.
Он же позволял себе потонуть. Упирался лбом в ее лоб, и она жалась в ответ, отчасти, потому что не было места, отчасти...
И думать не хотел.
Просто близко. Смешанное дыхание горячее спертого вокруг воздуха. Он вылизывал взглядом все ее тело. С момента, как появилась на пороге своей комнаты, переодевшись в ванной. В плотной, белой рубашке, словно снятой с его плеча, заправленной одним краем в джинсы и на острейших, кирпично-красных шпильках.
Он уже представлял, насколько длинным будет кровавый след на его ягодицах, если он прижмет ее к ближайшей вертикальной поверхности.
Сотни раз в прошлом и тысячу раз за сегодняшний вечер.
Тому способствовали изгибы. Князева подняла вверх руки, оставив ласкаться друг о друга в воздухе расслабленным кистям.
Вращалась в его ладонях, только успевай, вестись за контуром. Словно гончар за плавающей формой влажной, изменяющейся глиной на крутящемся круге. Может вытянутся, может опасть от одного касания. И он создавал свое творение.
Народ вокруг мокрый, сумасшедший. Гудит по ушам. Превращается в одно сплошное полотно. Занавес на его сцене.
Вырубают свет. Остается неон во всех белых поверхностях зала. Синие свечение вместо белков глаз, от ламинированных листков меню, от зубов, что обнажают в улыбке шныряющие официанты.
Безумеет толпа. И он вместе с ней. Только от одного вида собственных черных рук, расправленной напрягшейся ладони на светящейся белой рубашке Князевой. Она кусочек мозаики, где пробелами выступают темные силуэты людей. Это видение контрастом останется в памяти. Он думал раньше, каково это - подойти и обнять. Нет же ничего проще. Мысль не была навязчивой. Раз или два. Легко отметалась.
На выпускном, а она мелкая в струящемся платье - не его поля ягода. Мимо.
На каких-то спортивных соревнованиях, от которых из воспоминаний только и момент, что с парнями напились в раздевалке дешевого пойла и как ее снесло мячом на баскейтбольной площадке. До кровавых коленок и развалившейся косы. Отмел. Легко.
Но подобные эпизоды всплывали в памяти. И если не врать самому себе будет всплывать и этот.
В котором они оказались зажаты кафельными стенами туалетной комнатушки.
Князева позволит себе с ним это? Он выстрел в башку из револьвера поставил бы, на то что -нет.
И проиграл бы.
Прижимал мокрую спину к прохладной поверхности ребристой стенки, Князеву - к себе. Тут слышалась музыка, качающая толпу в зале и не отголосками, а чистая, слегка хрипящая в невидимых колонках. Ее перебивал навязчивый прыскающий звук лимонно освежителя. Запах побирался в нос, раздражал слизистую. И если они когда-нибудь выберутся отсюда, провоняют лимоном с головы до ног.
Если...
Пуговица у нее на рубашке, что весь вечер скрывала от него бежевый лифчик, трещала от натяжения. Макс не церемонился, сжимал голую грудь , запустив руку в просвет выреза и целовал податливый рот.