— У меня мать в больнице.
Запнулась, вкинула голову. Распахнула свои огромные глазища и… утонуть в них можно просто.
Так легко, стоя на обрыве, слушать яростный рев разверзгнутой под ногами безды, ее жажду, как она разбивается у подножья, облизывает камни, стекает обратно и просто сделать шаг. Потонешь, ведь. Пропадешь без вести.
И почти сдедал этот шаг, почти захлебнулся, когда почувствовал, как ее рука проскользнула под локоть. Князева примостилась рядом, присторила задицу на капоте машины (вопеющее безобразие) и уткнулась виском в его плечо.
— Мне не нужна жалость, — выбросил окурок, размазал его подошвой.
— Я знаю.
— Тогда чего жмешься?
— Холодно.
Действительно холодно. И темно. Бледное свечение у подъезда — единственный источник света. А она в распахнутой куртке, да и он налегке. Захотелось зыкнуть нечто резкое, чтоб застегнулась или того лучше отошла. Перестала тянуть его за рукав, оттого дует оголенную шею. Но слова рассыпались карточным домиком, когда она вместо виска на плечо уместила подбородок и дыхание почувствовалось в саму ушную раковину.
— Что с ней случилось?
Псина он, в самом деле. Иначе почему, лишь расслышав примирительный тихий голос, послушно стихла стиснутая грудина, будто не было толчка и полета на пол, открывшего космос.
— С мозгами что-то. Поправится. Врач так сказал.
Князева вздохнула и снова склонила голову над плечом. Молчала. То и лучше.
Жёлтого света многоэтажки становилось меньше. Макс протер глаза, запрокинул лицо к небу и выдохнул облако пара в абсолютную черноту.
— Ты голодный?
— Что? — опустил голову, перед глазами на секунду все поплыло, и уставился на оживиленную девчонку.
Лиза оказалась перед ним, все еще оплетая его руку, бодро и весело повторив:
— Ты голодный?
Он огляделся по сторонам: обитый выцветшим сайдингом ларек закрыт, кругом ни души. Нахмурился, явно теряя связь с реальностью и мотнул головой.
— Не понял, ты хочешь съездить в кафе?
— Да нет же, — улыбнулась она, потяннув за собой. — Пошли.
Направилась к подъездной двери, что впустила их столь нехотя, словно видела Макса волком в овечей шкуре и сопративлялась, скрепя проржавевшими петлями до рези в ушах.
А после лифта он замер в прихожей квартиры.
Лиза обернулась, стаскивая с себя куртку.
— Можешь раздеться здесь, — отвернулась, повесила одежду на крюк, закусив губы от волнения.
Да и она вряд ли могла бы справится с нервозностью так скоро. Идея возникла сама собой и зажила своей жизнью, лишь стоило взглянуть на осунувшиеся, заостренные черты лица. При хорошем освещении квартиры те стали еще заметней.
Макс щурил глаза, словно провел в темноте долгое время. И, может, так оно есть. Кто знает, сколько он стоял на улице, чтобы руки настолько успели обледенеть?
Смотрел на пол, в конец коридора и был сосредоточен.
— Это еще кто?
Ответом ему было недружелебное рычание.
— Ой, да… — спохватилась Лиза. Развернулась, закрывая его от проснувшегося и недружелюбного шарпея. — Фу, Армани, свои, — засеменила к собаке, махая ему ладошками. — Давай, Диане в комнату…давай.
Пес понурил голову и был неспешен, но из виду скрылся. Она закрыла за ним дверь и держась за ручку, вытянула руку, отклонившись маятником.
— Собака наша, — извиняюще поджала губы. Дёрнула пару раз, проверив для достоверности плотность прилегания двери к косяку и направилась к нему.
— Я понял, — Самойлов снял пальто, небрежно сбросил на подлокотник небольшого кресла, стоявшего тут же, для удобства и, придерживаясь за стену, стянул обувь.
— Только одно уточнение: то, что ты затеяла — безопасно?
— Я всего лишь хочу тебя накормить, — закатила глаза, протискиваясь мимо, ко входу на кухню.
— Просто уточнить.
Кухонька — не его харомы.
Уютная, маленькая.
В такой просто представить пару молодых девушек, съедающих на обед ничего не тяжелее листьев салата.
Светлый диванчик, усыпанный разноцветными подушкам.