И аллюр – бешеный галоп, а не размеренная рысь.
Санька и в сторону не успел отскочить и даже вскрикнуть – Чёрный Всадник стремительно и неотвратимо надвинулся и… прошёл-промчался насквозь через окрещённые в защитном жесте руки и сквозь самого Саньку. Только холодком потянуло, да и то сразу не скажешь, так ли на самом деле или почудилось.
Значит, всё-таки, призрак?
Опять же, никакого стука копыт, конского фырканья и тому подобного.
Санька повернулся, посмотрел вперёд. Ощутимо темнело, но пока ещё было видно, что тропинка идёт на подъём и пропадает наверху среди деревьев и кустов. Там же исчез и всадник. Ладно, подумал Санька, поглядим что тут у нас, как в сказке, а что нет. Ворон Гоша уже улетел вперёд, и Санька в сгущающихся сумерках двинулся вслед за ним и клубком-колобком.
Мощная изгородь встала перед ним во весь рост сразу, как только закончился подъём. Сработанная из толстых и высоких (выше роста взрослого мужчины) кольев, вбитых плотно друг к другу, она мрачной стеной перекрывала путь. Однако приглядевшись, чуть в стороне он разглядел приоткрытые ворота.
Внутренне Санька был готов встретить нечто подобное, но всё равно вздрогнул – с десяток кольев венчали черепа. Частью животных (два или три были с рогами), а частью самых натуральных человеческих.
Будь он один, возможно, испугался бы. Но с ним был бесстрашный ворон Гоша. Как ни в чём не бывало, Гоша уселся на ближайший череп – как раз человеческий – и заглядывал внутрь изгороди. Санька чуть помедлил, сделал шаг к воротам.
Резко потемнело. Холодный порыв ветра пробежал по кронам. Деревья глухо зашумели. Глаза черепов вспыхнули синеватым мертвенным светом, словно внутри них были ввинчены специальные лампочки.
– Страшно, аж жуть, – стараясь держать максимально небрежный тон, громко произнёс Санька. – Что там, Гоша? Избушка на курьих ногах, а в ней Баба-яга собственной персоной? Не удивлюсь.
– Кто тут треплет моё имя почём зря?! – раздался за изгородью скрипучий пронзительный голос. – О! Чую, живым русским духом пахнет! А ну заходи, покажись не боись, кто таков, из каких дураков, ко мне на ужин явился – ничуть не запылился! Ещё и ворон-птица с ним, вместе поедим!
Казалось бы, должно быть наоборот, но у Саньки поднялось настроение. Уж больно ему понравились импровизированные стишки.
– Это я, Бабушка-яга! – крикнул он весело и, вспомнив творчество любимых рэперов, зачастил. – Санька Гринёв и вовсе не из дураков! Хоть и не из умных тоже – встречай по одёже. Да прежде чем меня есть, дозволь войти и присесть!
Не дожидаясь ответа, подошёл к воротам, толкнул створку. С жутковатым протяжным скрипом она отошла, давая проход. Санька шагнул внутрь.
Тут же половина черепов повернулось во двор, и лучи мертвенного света из глазниц осветили и саму избу, стоящую, как ему показалось, на толстых сваях (он успел заметить две) и хозяйку, ожидающую внизу, у крыльца.
На театр похоже, подумал Санька. Сцена, декорации, свет, актёры. Осталось разыграть представление. Это были какие-то новые для него, взрослые мысли, но додумывать их он не стал – чувствовал, что надо действовать.
– По здорову ли Бабушка-яга! – произнёс он звучно и поклонился в пояс, плавно поведя рукой от сердца в сторону. И откуда что взялось – сроду Санька в театральных постановках на тему русских народных сказок не участвовал. Ну, пару старых, советских еще фильмов-сказок видел, конечно. «Морозко», «Варвара-краса, длинная коса», ещё что-то. Мульты, опять же, про русских богатырей. Но так, без фанатизма. А тут – прямо тебе добрый молодец, обхождению правильному, вежеству, сызмальства обученный.
Наверное, генетическая память, мелькнула мысль.
– И ты будь здоров, коли не шутишь, – проскрипел голос. Кажется, вступительная стихотворная часть закончилась, и настало время прозы. – Как там, говоришь, тебя – Санька? Дела пытаешь, Санька, али от дела лытаешь? Хотя, чего я спрашиваю, дура старая, без дела тут живые не ходят. Чай не место для прогулок.
Баба-яга выглядела именно так, как и должна выглядеть Баба-яга. Сгорбленная древняя старуха с длиннющим подбородком и таким же длиннющим носом, крючком нависающим над сморщенным тонкогубым ртом. Седые редкие космы торчат в разные стороны, глаза, утопленные глубоко в глазницы, поблёскивают красноватым светом. Из-под нижней губы торчит наружу желтоватый кривой зуб. На правой щеке – громадная, поросшая чёрными волосами, бородавка. Одета в тёмно-коричневую безрукавку облезлым мехом наружу поверх длинного серого бесформенного платья-мешка. На ногах – грязные, разбитые вдрызг, кирзовые сапоги с короткими голенищами. Иссохшие голые морщинистые руки, все в старческих коричневых пятнах, сжимают чёрную толстую палку-клюку. На безымянном пальце левой руки – массивный золотой перстень с алым, словно кровь, камнем. Видимо, рубином. На безымянном правой – такой же, но серебряный с зелёным камнем. Изумруд? Санька не разбирался в драгоценных камнях. Но не заметить их было сложно – свет, бьющий из глаз черепов, дробился на гранях, бликовал алым и зелёным, и камни словно кричали: «Вот мы какие драгоценные и красивые, гляди-любуйся!»