Санька перевёл глаза на избушку и вздрогнул. Только сейчас он понял, что этот бревенчатое сооружение стоит вовсе не на сваях, как ему показалось вначале, и не на курьих ногах, как можно было бы предположить, а на человеческих руках.
Да, так и есть. Две синеватые руки, словно обрубленные ниже локтя, уперлись в землю ладонями и держат на себе избушку вместе с крыльцом, двускатной крышей и трубой над ней. Из трубы вьётся дымок, а руки, кажется, даже подрагивают от напряжения. И не человеческие они, понятно, только формой похожи. Не бывает людей с такими руками. Великаньи? С другой стороны, великан – это в каком-то смысле тоже человек… Наверное.
Баба-яга заметила его внимание, обернулась и произнесла:
– А ну-ка, избушка-поскакушка, что стоишь, как вкопанная? Поздоровайся с нашими гостями! Да гляди не развались от усердия, аккуратненько!
И расхохоталась хриплым смехом.
Изба шевельнулась, как живая перенесла тяжесть на левую руку, помахала правой в воздухе (при этом ступени крыльца оторвались от земли, и Санька хорошо разглядел мощные узловатые, вымазанные в грязи, пальцы) и снова утвердилась на обеих. Крыльцо с треском и скрипом тоже встало на место.
Эдак, действительно, и развалиться недолго, подумал Санька, а вслух на всякий случай ещё раз сказал:
– Здравствуйте.
– Ладно, – прохрипела старуха Яга. – Хватит церемоний, пошли в дом. И ты, птица-ворон залетай, коли желаешь. Как зовут-то тебя?
– Георгием кличут, – важно заявил Гоша.
– Хорошее имя, – одобрила Яга. – Был у меня один знакомый колдун Георгий. Сильный, зараза. Зверей любых своей воле подчинял, птиц… – она умолкла. Губы совершали жевательные движения, глаза невидяще уставились в пространство.
Уехала бабушка в воспоминания, подумал Санька, да, эта – не Марина Шахатовна. Не Хозяйка. Совсем другая.
– А где он сейчас? – спросил громко.
– А?! – встрепенулась Яга. – Кто?
– Георгий. Колдун.
– Где, где… – пробормотала бабка, неожиданно раздражённым и даже злым голосом. – Не твоё дело. Много будешь знать – скоро состаришься.
Она развернулась и, тяжко опираясь на клюку и шаркая ногами, пошла в дом. Санька с Гошей, который тут же слетел на его плечо, словно ободряя и поддерживая, последовали за ней. Впереди них, конечно же, катился жёлтый клубок ниток.
Внутри избушка-на-великаньих-ручках оказалась, как две капли воды похожа на ту, в которой жила Настя. Только погрязнее, пожалуй. Запущенней. Было заметно, что с веником и мокрой тряпкой местный пол встречается не слишком часто.
И ещё здесь жил кот. Громадный, размером с хорошего мейнкуна, разномастный – весь в белых, чёрных и рыжих пятнах, – он дремал на печи. При виде вошедших, открыл глаза, чей цвет и блеск мог бы поспорить с цветом и блеском камня на правой руке Яги, зевнул во всю пасть, потянулся и снова погрузился в сладкую дрёму.
Снаружи уже почти совсем стемнело, но в горнице было светло. Свет шёл из глазниц человеческого черепа, подвешенного к потолку вместо люстры на короткой цепи. Был он не обычным, а тройным – словно три черепа срослись вместе затылками и теперь испускали лучи света на три разные стороны из шести глазниц.
Санька представил себе существо, которому могли бы принадлежать эти черепа. Выходило жутковато. Тогда он представил себе, что из трёх черепов просто смастерили один. Тоже не слишком весело. Уточнять, однако, не стал.
Баба-яга усадила его на лавку, достала из печи ухватом глиняный горшок (Санька подумал, что ни русская печь, ни горшки в ней, ни ухват не вызывают у него уже ни малейшего удивления. Словно всю жизнь в такой избе и среди подобной утвари прожил), поставила на стол. Потянуло вкусным мясным духом.