Санька проглотил набежавшую слюну.
– Так, значит, вы у Насти побывали, внучки моей? – спросила Баба-Яга, доставая хлеб и разделочную доску.
– Побывали, – подтвердил Санька. – Она ваша внучка? Ух ты, не знал.
– Внучка, внучка. Будь иначе, сидели бы вы тут, как же.
«А где?» – чуть не спросил Санька, но удержался.
– Хорошая у вас внучка, – сказал вместо этого. – Спасибо ей большое.
– Понравилась? Хе-хе…
Яга положила на стол нож с рукоятью, обвитой тончайшим кожаным шнуром, и длинным, узким, кованым клинком. Между клинком и рукоятью имелась небольшая гарда, чтобы рука не соскальзывала на лезвие. Саньке такие ножи не попадались никогда. Не нож, а прямо-таки боевой кинжал. Даже отсюда, с другого края стола, видно, что острый, как бритва – вон как осторожно свет лежит на лезвии. Словно боится пораниться. Санька вспомнил, как точил ножи отец, проверяя остроту лезвия на волосках, росших с тыльной стороны ладони. Сбривает – значит, достаточно. Можно точить следующий.
Он прерывисто вздохнул.
«Интересно, – пришла в голову неожиданная мысль. – Могу я встретить здесь папу?»
– Нет, – сказала Яга. – Не можешь. Твой отец не здесь.
«Вы читаете мысли?» – хотел спросить Санька, но вырвалось несколько иное:
– Нехорошо залазить в чужую голову.
– Делать мне нечего, как в голову твою лезть дурную, – пробурчала Баба-Яга. – У тебя и так на лице всё написано, открытым текстом. Не думай о всяких глупостях, а возьми-ка нож, хлеб нарежь. А я пока миски-ложки достану.
Санька встал, послушно притянул к себе разделочную доску, положил на неё каравай чёрного хлеба (он почти ничем не отличался от того, что лежал у него в рюкзаке, разве что Настин был уже почат) и взялся за нож.
Нож, будто живой, дёрнулся в сторону. Как раз в ту, где на столе сидел Гоша. Да так резко и сильно дёрнулся, что Санька совершил нечто вроде фехтовального выпада, лишь в самый последний момент чудом направив клинок мимо пернатого друга.
Впрочем, тот и сам оказался не промах – взмахнул крыльями и вмиг очутился на жутенькой люстре. Тройной череп качнулся, цепь закрутилась. Лучи света заплясали по горнице.
– Р-рехнулся?! – каркнул ворон.
– Я не хотел! Он сам! – крикнул Санька, борясь с ожившим ножом. Тот, словно бешеная хищная рыба, бился в его руке, и очень скоро Санька понял, что дело плохо. Нож вовсе не пытался освободиться. Наоборот. Он явно нацелился сначала лезвием на Санькино горло, а затем, когда Санька сумел отвести его в сторону, остриём – в грудь. Точно напротив сердца.
Это было совсем не смешно, но боковым зрением Санька видел, как со стопкой мисок в руках хихикает в сторонке Баба-яга. Её глаза, казалось, горели тем же холодным мертвенным огнём, что и глазницы черепа-люстры, и Санька успел подумать, что они с Гошей, кажется, попали в самую настоящую засаду, выбраться из которой живыми будет трудно. Если вообще возможно.
Словно в подтверждение его мыслей, окончательно проснувшийся кот, хлестнул себя по бокам хвостом и совершил молчаливый стремительный прыжок с печи точно на люстру-череп. С явной целью поймать птичку по имени Гоша. Однако ворон и тут не оплошал и мгновенно перелетел на печь – ровно на то место, где только что находился кот. Тем не менее, пара мелких перьев, которые котяра всё-таки успел зацепить когтями, закружились в воздухе.
– Санька, дверь!! – заорал Гоша. – Атас! Делаем ноги и крылья!!
– Мяа-а-уу!! – в тон ему заорал кот, сорвался с люстры и шлёпнулся вниз на все четыре лапы. И тут же принялся подкрадываться к печи, не отрывая от Гоши жёлтых горящих глаз. Его хвост метался из стороны в сторону, не хуже ножа в руках Саньки.
А Саньке было не до дверей. Правой рукой он сжимал рукоять ножа, а левой – запястье правой. И прикладывал все силы, чтобы удержать проклятый кусок отточенной стали на безопасном расстоянии от себя. Это было трудно. Пожалуй, так трудно Саньке в жизни не приходилось. За неё, жизнь, он сейчас и боролся.
Заколдованный клинок (а какой же ещё? Иначе происходящее было не объяснить), то стремился вонзиться Саньке в печень, сердце или глаз, то полоснуть по горлу или щеке. То он бессильно замирал, делая вид, что сдался и больше не будет, то вдруг снова оживал и резко кидался на Саньку.
Тому пока хватало сил удерживать проклятую штуковину, но он чувствовал, что начинает уставать и долго это продолжаться не может.
Помощи Санька не просил. В самом начале этой бешеной странной и жуткой борьбы хотел было крикнуть Бабе Яге что-то вроде: «Эй, что вы делаете, усмирите свой нож и прекратите безобразие!»