Но не крикнул – сдержался почему-то. Боролся молча.
А Баба-яга продолжала мелко хихикать в углу, неотрывно наблюдая за тем, как постепенно иссякают Санькины силы, и как всё ближе подбирается с каждой новой попыткой нож к заветной цели.
Не сдавался и кот. Разноцветная хищная бестия уже трижды кидалась на Гошу с разных позиций. Однако ворону пока удавалось избегать смертельных когтей и зубов, перелетая с печи на люстру-череп, и обратно.
– Ладно! – наконец воскликнула Баба-яга и, подойдя к столу, водрузила на него миски и положила ложки. – Справился, молодец, всё. Дай ему попробовать твоей крови, он сразу присмиреет. И ты, Вальпургий, кончай бузу! Не поймать тебе Георгия, не по твоим когтям птичка! Избу ещё мне разнесёте!
– Мяу! – хрипло вякнул кот и, усевшись посреди горницы, как ни в чём не бывало, принялся умываться.
– За такие шутки, – подал с печи голос Гоша, – лапы надо отрывать. И хвост!
– Как… это… крови? – Санька с трудом удерживал, дрожащий в его руках нож.
– Дай сюда, – Баба-яга протянула руку и легко, как нечего делать, забрала нож. – Теперь руку.
Санька ни сообразить ничего не успел, ни сказать. Яга схватила его за левую руку, развернула ее ладонью вверх и полоснула по ладони – точно по линии жизни, ниже указательного пальца.
Толчком выплеснулась из раны алая кровь.
Было больно. Но Санька не крикнул. Молчал, сцепив зубы. И смотрел во все глаза, как кровь впитывается в сталь. Будто и не сталь это вовсе, а какая-то невиданная губка, на сталь только похожая. Ему даже показалось, что клинок едва заметно покраснел. А может быть, так и было, кто знает.
Одна, две, пять секунд…
Кровь стекла по ладони, часто закапала на пол.
– Ну, хватит, – Баба-яга отняла нож от раны, положила на стол. – Погоди чуток.
Отошла в угол, повозилась там (Санька услышал звук льющейся воды), вернулась с берестяной кружкой.
– Дай-ка, – снова взяла его руку, плеснула на ладонь воду из кружки.
Явственно зашипело, кровь мгновенно унялась, и Санька увидел, как сами собой сошлись края пореза, и рана закрылась. Баба-яга плеснула ещё воды, прошептала что-то быстро, неразборчиво и вроде бы даже на каком-то другом языке. Боль ушла. На месте раны едва был заметен тонкий белый шрам, да и тот исчезал прямо на глазах.
Санька остолбенело рассматривал руку. Он не верил тому, что видел, но верить приходилось.
– Так и будешь стоять столбом? – едко осведомилась Баба-яга. – Ужин стынет. А хлеб ты так и не нарезал. Бери нож, не бойся, теперь он тебя знает, будет слушаться.