В конце коридора, видимом вдали, можно было разглядеть часть машинного отделения.
В этом не было бы ничего странного, если бы не тот факт, что этот фрагмент выглядел совершенно иначе, чем известное ему типичное машинное отделение. Возможно, когда-то это была простая староимперская конструкция, но теперь она была преобразована — и очень сильно.
Во-первых, как он все лучше видел, следуя за Холодной, она была покрыта льдом и инеем. Большие поршни, трубы, шила и части незнакомого ему оборудования были покрыты льдом, который, казалось, держал все вместе и латал наиболее поврежденные и проржавевшие от старости части. Все стены были покрыты механическими гравировками и деталями, функции которых он мог только угадывать. Этот паноптикум вращался, лениво двигаясь с треском Белого Шума, дрожа призрачной оболочкой и тонкими перепадами холодных токов.
Но не это напугало его, а тела — встроенные в фрагменты оборудования и приспособленные для заделывания механических дыр. Это были не только тела Холодных, подвергнутых вековому воздействию пустоты и черноты Стрельца А, но и трупы вытащенных из пустоты людей Согласия и Чужаков, соединенные здесь как части какой-то мрачной фрески, оживающие на мгновение, когда через них проходит ледяной ток. Вид был одновременно гротескным и жутким, потому что Фим с трудом мог поверить, что мертвые тела могли здесь пригодиться для чего-то другого, кроме вызывающего ужас и отвращение представления.
Сепетес, решил он. Напастный, помешанный труп баронессы. Он был готов поспорить, что это была ее очередная неудачная идея по интерьеру — такая же больная, как и тогда, когда, увидев его впервые, она предложила сделать из него «ходячую достопримечательность». К счастью, все осталось на уровне предложения; она просто забыла об этом.
Ее образ мыслей одновременно отвращал его, интриговал и пугал; что бы ни делала Бледная Заместительница с человеком, результат был совершенно непонятен. Сепетес не думала: ее слова были ничем иным, как случайным отражением судорог давних желаний. Можно было бы предположить, что она действовала инстинктивно, подчиняясь какому-то внутреннему принуждению, а все остальное было лишь артефактами мертвых рефлексов, остатками некогда живого ума и тела. И подумать только, что когда-то он считал общение с Элохимами самым большим испытанием…
Но не это было самое страшное, а то, что Сепетес ожидала такого же поведения от Кирк.
Неважно, у него пока не было на это времени. Он даже закрыл глаза, проходя мимо машинного ужаса. Индикаторы на шлеме уже загорелись зеленым — древние кислородные генераторы, видимо, снова заработали на полную мощность — но Тартус не хотел снимать шлем. Дело даже не в безопасности — просто воздух на «Проклятии» слишком сильно отдавал смертью.
Лифт, понял он через мгновение, когда Холодная встала у машинного отсека и коснулась одного из рычагов. Что-то заскрипело, и поверхность начала формироваться, образуя механическую нишу. Капсула значительных размеров опустилась вниз, а когда остановилась перед Фимом, раздвинулась, открыв темное внутреннее пространство.
— Мне войти, что ли? — спросил он охрипшим голосом, но Холодная не ответила. Ее задача была выполнена: теперь она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на него черными дырами глазниц.
Не считая потрескавшегося лица, покрытого ледяным объятием пустоты, эти глаза были самым увлекательным. Глядя в темные, дрожащие пятна, создавалось впечатление, что ты падаешь в бездну, а мозг медленно отключается.
— Ладно, — пробормотал Фим. — Поехали. — Он переступил порог, и прежде чем двери лифта закрылись, наконец решился и бросил: — Принеси нам, дорогая, пива. Холодного, если не сложно.
Холодная не ответила. Перед тем, как лифт закрылся, ему показалось, что она слегка приоткрыла безжизненные губы, и из них вырвался тихий, ледяной треск Белого Шума.
Он вздрогнул.
Лифт ехал очень долго. Он несколько раз останавливался, и Тартус думал, что уже не тронется с места. Через маленькое, заплесневелое от старости окно он не мог многое разглядеть, но его хватило, чтобы составить представление об интерьере «Проклятия». Когда-то он действительно мог быть одной из Дланей, как называли лучшие корабли Императора. Сегодня же напоминал кладбище, сжатое пустотой. Он видел ее в огромных залах, где машинные башни выглядели как разрушенные золотые монументы, в потрескавшихся, веками не посещаемых променадах, напоминающих кладбищенские аллеи, и в дырявых фрагментах палуб, которые ничто не защищало от проникающей внутрь черноты Пространства.