— Что бы это ни было, оно нас, кажется, не заметило, — сказал он. — Но мы можем видеть его…
— Консоль не работает как надо, — заметила Эрин. — Мы не можем лететь, не говоря уже о других функциях…
— Да, но просмотр коридоров и помещений должен работать, — сказал, не теряя самообладания, Грюнвальд, вытаскивая кабель. — Я мог бы сделать это и без подключения, но так будет проще… — добавил он, вставляя инъектор в один из своих портов доступа. — Это всего лишь механический переключатель, — пробормотал он. — Мне даже не нужно глубоко… о, вот, готово.
Раздался щелчок.
Сначала они увидели столовую. Обычный физический монитор, который по умолчанию показывал нижнюю палубу и центр машинного отделения, переключил изображение на нее, а затем на ведущий к ней коридор. Судя по всему, объектив камеры не чистили — и давно — потому что изображение выглядело слегка потускневшим. Однако достаточно четким, чтобы они могли разглядеть все важные детали.
— Это обычный плоскофильм, — извиняющимся тоном пробормотал Миртон. — Никакого голо… Пока что я не могу поймать звук.
— Главный коридор… — прошептала Хакл, но Грюнвальд уже переключил изображение. Монитор тихо щелкнул и сменил ракурс.
Сначала они не поняли, на что смотрят. Ранее цветное изображение превратилось в черно-белое и зернистое, но цвета то появлялись, то исчезали. Они также услышали что-то: шум, похожий на звук сломанной широкой антенны, перемежающийся неприятным треском, напоминающим дыхание мертвого моря.
— Белый шум, — неожиданно сказал Месье.
— Что это? — не понял Миртон.
— Когда оборудование не настроено, это часто бывает, — объяснил механик. — Изображение становится белым и зернистым, а широкие лучи передачи издают такой треск. Это остатки Большого Взрыва. Говорят, что его улавливали уже первые электронные устройства в эпоху Терранской эры. Этот сигнал заполняет всю Вселенную.
— А откуда ты это… — пробормотал Грюнвальд.
— Я механик, — слегка поморщился Месье.
— Вот…! — Хакл протолкнулась перед Миртоном и отрегулировала камеру с помощью ручки, установленной на мониторе. — Здесь должно было открыться… это что-то.
— Глубина… — прошептала Пинслип Вайз.
Они видели именно тот участок коридора, где раньше открылся загадочный портал. Теперь там был только лед или что-то похожее на лед. Были видны также обожженные фрагменты пола и стен, которые местами выглядели так, будто на них вылили жидкий азот.
— Ремонт, однозначно, — пробормотал механик, но камера уже сместилась влево, и они заметили мерцающую тень. Грюнвальд не стал ждать: переместил изображение на несколько метров дальше, вглубь коридора. Там была размытая фигура, на первый взгляд похожая на человека в очень старом, потрепанном доспехе вакуумных морпехов. Они попытались увеличить изображение, но оно почти сразу начало рваться и прыгать.
— Солдат? — удивилась Хакл.
— Ты что-нибудь узнаешь? — спросил Миртон. — Какие-нибудь знаки, тип снаряжения?
— Нет, почти ничего не видно…
— Сейчас это неважно, — вставила Пинслип странно спокойным голосом. — Посмотрите, куда он идет.
— В кабинет доктора Харпаго, — медленно сказал Грюнвальд. — С АмбуМедом. И Хабом Тански.
***
Что-то изменилось.
Он не знал точно, что, но чувствовал перемену. Что-то вырвало его из пустоты, в которой он пребывал, уставившись в ничто и бесконечность. Это погасило в нем Глубину, хотя он чувствовал, что она по-прежнему присутствовала в его глубине.
Я умер, подумал он. Я мертв и нахожусь в аду.
Само понятие ада — как и рая — сохранилось в Выжженной Галактике, как и его многочисленные представления, переданные Церквями Старых Религий. Описания этого места были разными, но в одном они сходились. Ад всегда был местом страданий. Но в нем эти страдания пробудились только тогда, когда его коснулось Дрожь. До этого была только тьма.
С этой точки зрения ад был напрямую связан с самосознанием.
Бесконечность, шептал он себе. Глубина. Слава Бледному Королю. Все эти слова вызывали в его воображении образы, на которые он смотрел своими мертвыми, слепыми глазами. Он видел их будто сквозь туман из нулей и единиц. И каждый взгляд отнимал у него остатки того, чем он был и чем мог бы быть.
Глубина.
Он почти видел ее. Его далекая мечта, его проклятие и, в конце концов, его величайшая награда. Правда за пределами льда, за пределами пространства. Плоскость, которая пронизывала его и которой он наконец мог коснуться. Заключенный в темноте и вынужденный выполнять механические, запрограммированные действия, одно из которых — поддержка глубинного скольжения — заставляло его чувствовать себя почти живым. Но это существование напоминало лишь тень прежней жизни — словно он все еще балансировал на грани настоящего воскрешения.