– Я здесь одна, сейчас придем оба с паспортами, – пролепетала я и ринулась к своим спутникам.
Тем, что было дальше, я не горжусь. Мы снова пробирались под лентой в людской толпе, с тяжелыми рюкзаками, проталкивались вперед, извинялись на каждом шагу. Я повторяла: «простите, мы опаздываем, пожалуйста, простите...». Может быть, нас награждали не самыми лестными словами, но я в тот момент, к счастью, утратила способность понимать почти все, кроме единственного, что имело значение. Молодой человек принял наш багаж и выдал посадочные талоны. И мы, мокрые, помятые, красные от стыда, чувствуя себя трамвайными хамами, а не победителями, выбрались на волю, туда, где стояла наша тетя Люба с таким лицом, какое бывает у человека, прошедшего в одном шаге от сердечного приступа.
Мы обнялись, пожелали друг другу счастливого пути – ей нужно было еще вернуться в Шверин – и уже более спокойным шагом пошли с Юрой на досмотр. Миновали его без особых приключений. И вот он, счастливый миг – мы в накопителе перед выходом на посадку!
Самолет еще не подали, хотя по времени мы уже двадцать минут должны были быть в пути. Я подсчитывала оставшееся время. К счастью, поезд у нас был самый поздний, в пол-восьмого вечера, а сейчас на часах не было и четырех. Юра говорил, что ни к чему было так позориться – могли и в очереди постоять, раз все равно и здесь еще задержка. Я отвечала, что мы этого не знали и знать не могли, и вообще чего уж теперь. Это как с защитой диссертации: несколько минут позора – счастье на всю жизнь. Спорили мы вяло, благодушно. Все испытания казались нам уже законченными.
А между тем вокруг ничего не происходило. Мы стояли 20 минут и приходили в себя, наслаждались наступившей вокруг нас определенностью. Стояли 30 минут и недоумевали, почему нас так долго маринуют. Стояли 40 минут и нервничали, потому что время между самолетом и поездом в Ла-Рошель сокращалось. Стояли 50 минут, и мне уже хотелось начать убивать.
Наконец людей стали раздражающе медленно запускать в автобусы. Мы попали только в третий. Все это было уже неважно.
Вот и самолет. Юра у окна с фотоаппаратом: день прозрачно-ясный, «земля в иллюминаторе» будет идеально видна. У прохода сидит немолодая, изящная, очень элегантная дама. Она непоколебимо спокойна. Достает книгу по искусству, погружается в нее. Если бы нам нужно было сегодня только в Париж и никуда дальше, я бы сейчас тоже расслабилась. А так в голове тикает хронометр. На трамвай мы не успеваем, это ясно. На автобус? Есть шансы, если нам быстро выдадут багаж и не окажется, что автобус только что ушел, а до следующего ждать минут 40. Но это если мы сейчас же взлетим. А мы все не взлетаем и не взлетаем! Командир периодически берет рупор и приносит извинения. Десять минут. Двадцать минут. Полчаса. Нам объявляют, что все готово и теперь мы ждем тягач, который отбуксирует нас на взлетную полосу. Тягача все нет. Опять извиняются. Сорок минут. Пятьдесят минут. Я снова боюсь смотреть на часы. Если мы немедленно не отправимся в путь, нам в Париже и такси не поможет.
– Как ты думаешь, – говорю я, – мы сможем, если что, переночевать на вокзале?
– Да хоть на улице! Прикинемся клошарами, нынче, к счастью, тепло.
И мы смеемся. Приключение не из приятных, но как же хорошо, что нам не надо больше ни о ком заботиться! Мы-то и на набережную пойдем встречать рассвет с бутылкой вина, коробкой сыра и багетом, если по-другому сегодня никак не выйдет. В Ла-Рошель уедем первым утренним поездом. Хотя это будет обидно, и сегодняшние билеты пропадут, и оплаченная ночь в пансионе пропадет, и главное, у нас ведь и так всего два с половиной дня – что за них успеешь!
А земля прекрасно видна с высоты, вся зеленая, охристо-красная и золотая. Проплыла широкой лентой какая-то могучая река. Мы решили, что это Рейн, больше вроде бы нечему. «Und ruhig fliesst der Rhein...» – элегически бормочу я. Хотя расслабиться все равно не могу. Да, на такси мы успеваем, но я уже просто боюсь верить в хорошее. Мне кажется, если я буду бояться и трепетать, то все пройдет лучше ожидаемого. А если «отпущу» ситуацию, то от дорогого мироздания нам еще разок-другой прилетит по сусалам. Но до чего же обидно, что из-за этого состояния я не могу наслаждаться полетом и предвкушать, как я увижу Францию.
Мы еще успели рассмотреть то, что должно было быть Арденским лесом. А потом прошло совсем немного времени, и под нами появился Париж. Он качался, поворачивался то одной, то другой стороной, сверкал в лучах предвечернего солнца. Кажется первый раз за сегодняшний день мне стало хорошо. И я подумала, что, пожалуй, даже съела бы что-нибудь, – до сих пор сама мысль об еде ничего, кроме отвращения, у меня не вызывала. У нас было с собой немного галет. Но они явно могли подождать до поезда. Ведь впереди еще довольно большой отрезок дороги.