— Да, германцы за нас, но все равно это священная война, и никто христиан в армию не возьмет, а то еще ударят в спину. Обыкновенный здравый смысл, и только. Хочешь участвовать — поступай в трудовой батальон.
— В трудовой батальон?
— Дороги, мосты и все такое, — пояснил сержант.
— Я хочу сражаться, а не ямы копать, — презрительно фыркнул Мехметчик.
— Тогда не лезь в добровольцы. — Во взгляде сержанта промелькнула смешинка. — Все равно со временем тебя заберут, и отправишься в трудовой батальон. Вероятно, когда тебе действительно стукнет восемнадцать. Вообще-то солдату много приходится копать. Вот и будешь рыть ямы, только не под пулями, все ж маленько безопасней.
Глаза Мехметчика горели злым огорчением, он только и нашелся, что сказать:
— Мне безопасность не нужна.
— Извини, малец, — посочувствовал Осман. — Я считаю, потребуется забирать всех, кого только можно. Вообще-то у меня самого один дед был христианином, родом из Сербии, но я тут ничего не решаю. Погоди, может, правила изменят. А пока, если действительно хочешь помочь Султану-падишаху и империи, заготавливай провизию и разводи мулов — это лучшее, что ты можешь сделать. — Сержант повернулся к Каратавуку: — Теперь с тобой. Ты — сын гончара Искандера. Тебя нет в списке. А твой отец есть. — Осман взглянул на писаря: — Ведь вы уже поговорили с ним, Соломон-эфенди?
— Поговорил.
— Я предлагаю себя вместо отца, — сказал Каратавук. — Согласно обычаю.
— Согласно обычаю, — повторил сержант, уважительно разглядывая парня. — Отец разрешил?
— Да. — Каратавук старался не смотреть сержанту в глаза. — Это ради матери и братьев с сестрами.
— Ты врешь, — сказал Осман. — К счастью, я этого не заметил.
— Спасибо, бейэфенди. — Каратавук поклонился и повторил: — Ради матери и братьев с сестрами. Без отца им не выжить, а без меня продержатся. Я сильный. Воевать смогу.
— Ты хороший сын, — сказал сержант. — Любой бы таким гордился.
От похвалы Каратавук прямо раздался в плечах.
— Вы меня берете, бейэфенди?
Сержант устало вздохнул. Он уже навидался юношей, приносящих подобную жертву. Это всегда трогало и угнетало. Скольким из этих юнцов суждено вновь увидеть лицо матери?
— Хорошо, можешь, согласно обычаю, идти вместо отца. Пусть обман будет на твоей совести, и да простит тебя Аллах.
— Спасибо, бейэфенди, и, пожалуйста, бейэфенди, не говорите отцу.
Сержант кивнул:
— Я извещу твоего отца, что его все же освободили от повинности. Он не узнает, почему. Завтра придешь вместо него.
По дороге домой Мехметчик шепотом ругался, в глазах стояли злые слезы.
— Заготавливай провизию и разводи мулов! — с горечью повторял он.
Каратавук сочувственно обнял его за плечи:
— Если дела пойдут скверно, правила, наверное, изменят.
— Будем надеяться, — буркнул Мехметчик.
Они остановились у дома ходжи Абдулхамида, и Мехметчик достал из-за пояса кожаный кошелек. Вытряхнув монетки, он спрятал их в кушак и набрал горсть земли. Ссыпал в кошелек, добавил еще немного и, затянув тесемку, отдал другу.
— Где бы ни оказался, — пояснил он, — носи с собой и не опорожняй до возвращения. А когда вернешься, высыпи непременно здесь же.
Каратавук ослабил тесемку. Понюхал землю и вздохнул:
— Родная земля. У нее особый запах, ты заметил? Когда буду далеко, понюхаю, и она мне все напомнит. — Завязав, он поцеловал кожаный мешочек. Спрятал за кушак и, обняв лучшего друга, ткнулся лбом ему в плечо. Горло перехватило от чувства, которому не было названия — столько всего в нем перемешалось. — Ах, дружище, дружище! — Каратавук отстранился и стукнул себя в грудь. — Тяжело у меня здесь, точно камень на сердце. Все думаю, что с нами будет?
— Наверное, разойдемся, — печально сказал Мехметчик. — Вдруг стало важно, что я христианин, хотя раньше почти никакой не было разницы.
— Не разойдемся, — твердо возразил Каратавук. — Мы всегда были друзьями, всегда вместе. Ты научил меня читать и писать.
— Не знаю, много ли толку, — вздохнул Мехметчик. — Выходит, что читать-то нечего, а в других краях, я слышал, вообще пишут по-другому. Вроде надписи на мечети, которую только ходжа Абдулхамид понимает.
Каратавук покопался в поясе и достал свистульку.
— Возьму с собой. Если разобью, напишу отцу, чтоб прислал новую. Как услышишь ее, сразу поймешь, что я вернулся.
— Дай-то бог, — сказал Мехметчик.
— Помнишь, как мы маленькими решили не писать в норки, чтобы не утопить мышек? А теперь мне придется начинять пулями живых людей.