Христофора по-прежнему терзали нелепые сны о похоронах Господа; поп и Лидия испили свою чашу страданий во время войны. Большинство молодых прихожан безвозвратно сгинули в трудовых батальонах, и потому обработке подверглись безутешные вдовы и недозревшие дочери. На еженедельных обходах паствы подношения с каждым разом уменьшались, и вскоре священнику с женой пришлось переключаться на практические средства. Лидия целыми днями собирала дикую зелень, а Христофор даже выучился забрасывать с камней леску, чем совершенно перевернул господний план превращения рыбаков в ловцов человеков. По образу жизни поп теперь больше походил на имама.
Итальянцы не привели с собой капеллана, а в городе не нашлось католической церкви. Естественно, они предположили, что смогут воспользоваться православным храмом, коих было два. Солдаты вовсе не собирались посещать службы; в церковь они заскакивали помолиться и побыть наедине с собой, дабы потрафить душе, вдруг охваченной приступом набожности.
Многое в церквях итальянцам казалось странным: нечитаемые греческие надписи, византийский стиль украшений, изображения святых вроде святого Менаса, о котором они слыхом не слыхивали, но многое было абсолютно знакомым — свечи, ладан, обилие икон. Имелись даже благочестивые старушки серийного производства — закутанные с головы до пят в черное, они крестились, зажигали свечи, хлопотливо наводили порядок.
Сержант Олива был добрым католиком. Ему нравилось зайти в церковь, перекреститься, преклонить колена перед алтарем, а потом присесть, чтобы немного помолиться и поразмышлять, наслаждаясь прохладой, густыми ароматами и полумраком, окунаясь в атмосферу многовековой намоленности в сумрачно-золотистом свете храма. Он любил обратиться с просьбой к Непорочной Деве, чтобы приглядела за его женой с двумя маленькими детьми и проверила, все ли благополучно у родителей во Флоренции. Особенно ему нравилась икона Богоматери Сладколобзающей, и он думал, нельзя ли где найти копию, чтобы увезти домой.
Как-то раз, еще в начале оккупации, сержант крестился перед иконой, когда нежданно-негаданно его атаковало со спины нечто, сначала показавшееся огромной разъяренной летучей мышью. Прикрывая руками голову, Олива сообразил, что атакован весьма сердитым православным священником, который колошматит его по башке библией и на непонятном языке сыплет бранью, несомненно, крепкой и живописной. У взбешенного Христофора сверкали глаза, тряслась борода, на каждом ругательстве летели брызги слюны.
Защищая голову, сержант Олива проворно выскочил из церкви, преследуемый отцом Христофором, который все так же яростно и громогласно его поносил. С тех пор никто из итальянцев ни в одной церкви не появлялся.
Вскоре в городе пошла молва о впечатляющей погоне по проулкам и последующих визитах отца Христофора в дома христиан.
Поначалу у хозяев отлегло от сердца: подношений священник не требовал, но зато, как выяснилось, уготовил набор строгих предписаний. Первым портом захода стал дом Харитоса и Поликсены. Дав руку для поцелуя, священник сказал:
— Я пришел вас известить: чтоб никаких дел с итальянцами.
— Никаких, патир? — переспросил Харитос.
— Вообще никаких. Если кто из них коснется вас — немедленно омойтесь. Заговорит кто с вами — не отзывайтесь. Бойтесь любой порчи.
— Но позвольте спросить, отец, почему?
Христофор глубоко вздохнул, затрудняясь выразить переполнявшие его ненависть и омерзение.
— Они лазутчики дьявола, — наконец произнес он.
— Разве они не христиане, отец? — спросила Поликсена. — Я видела, они крестятся.
— Это дьявольские христиане. Даже крестятся неправильно. Избегайте их всеми силами.
— Разве у дьявола есть христиане? — с искренним недоумением спросил Харитос.
— Дьявол надевает личину христианина, когда ему удобно, — авторитетно заявил Христофор. — Эти люди — раскольники и еретики.
— Да? — Харитос переглянулся с женой — они таких слов не знали. Христофор заметил их растерянность и пояснил:
— Они откололись от истинной Церкви. Это тягчайшее преступление против Господа.
— Хуже убийства? — уточнил Харитос, струхнув при мысли о тягчайшем преступлении против Бога.